Новости    Библиотека    Исторический обзор    Карта США    Карта проектов    О нас   

Пользовательского поиска





предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава седьмая. "Президент просит..."

Лэнгли, штат Виргиния, 1976 год

Кому: Послу Бушу

От: Генри Киссинджера

1 ноября 1975 года

В понедельник, 3 ноября, в 19 часов 30 минут по вашингтонскому времени президент намерен объявить о некоторых важных кадровых перестановках. Среди них будет уход Билла Колби из ЦРУ.

Президент просит Вашего согласия на назначение Вас на пост директора ЦРУ.

Президент считает Ваше назначение весьма важным с точки зрения национальных интересов и очень надеется на Ваше согласие. Ваша преданность государственной службе отличается постоянством, и я поддерживаю президента в его надежде на то, что Вы положительно ответите на этот призыв послужить интересам Вашей страны...

"Все это очень неожиданно,- сказал молодой китайский гид английскому журналисту, когда новость о моем назначении директором ЦРУ стала известна в Пекине.- Господин Буш пробыл здесь целый год, а перед этим работал в ООН. И кто бы мог подумать, что все это время он был шпионом!"

Удивление гида было, пожалуй, не меньшим, чем мое собственное, когда я получил телеграмму от Генри. Директор ЦРУ - зачем? Я показал телеграмму Барбаре и по выражению ее лица понял, что мы думаем одинаково: то же, что и с назначением в Нью-Йорке в 1973 году. По утверждению Йога Берра, все это мы когда-то уже видели.

В то время проблемой был "Уотергейт". Президент Никсон позвонил мне и попросил занять пост председателя Национального комитета республиканской партии, чтобы урегулировать политический скандал, распространявшийся из западного крыла *. Теперь меня просили покинуть другой дипломатический пост, который нам с женой нравился, чтобы вернуться в Вашингтон и взять на себя руководство ведомством, которое вот уже в течение целого десятилетия трепали придирчивые расследования конгресса, чинившего разоблачения, обвинения в беззаконии и просто в некомпетентности.

* (Западное крыло - часть Белого дома, где располагается рабочий кабинет и резиденция президента США.- Прим. ред.)

Я перечитал первые строчки телеграммы Генри: "Президент намерен объявить о некоторых важных кадровых перестановках", а затем - последнюю строчку: "К сожалению, у нас очень мало времени до этого объявления, и потому президенту был бы желателен немедленный ответ".

Не было никакого смысла телеграфировать для получения дополнительной информации, то есть ответов на вопросы, кто на какое место перейдет, что происходит и т. п. Как и язык дипломатии, язык политики имеет свои нюансы. Тон телеграммы государственного секретаря означал, что они хотели быстрого ответа без вопросов

Колби уходил. Начинались широкие изменения. Возьму ли я ЦРУ, да или нет?

Ключевыми были слова: "президент просит". Барбара прочитала телеграмму, вернула ее и сказала: "Вспоминается Кэмп-Дэвид". И больше ничего. "Вспоминается Кэмп-Дэвид".

Больше всего из моей поездки в Кэмп-Дэвид в 1973 году ей запомнилось ее нежелание соглашаться на работу в НКРП. Но когда я вернулся вечером того же дня, она поняла еще до того, как я снял пальто, что произошло. Президент просил меня, и поскольку то, о чем он меня просил, не было незаконным или безнравственным и я считал, что мог бы взяться за это, существовал лишь один ответ, который я мог дать. Сейчас, два года спустя, она знала, что есть единственный ответ, который я могу дать новому президенту. Короче - что скоро мы уедем из Пекина в Вашингтон.

За 13 месяцев нашего пребывания в этой стране Барбара полюбила Китай, погрузившись в изучение китайской истории искусства и архитектуры. У нее были и другие, личные мысли, связанные с возвращением в Вашингтон. Ее волновало то, как отразится перемена работы на наших детях. Мы оба еще помнили уотергейтские дни и те огорчения, которые доставляли им школьные товарищи. Если им было тяжело тогда, то какой будет жизнь для детей главы ЦРУ?

И каким станет будущее в Вашингтоне для самого главы ЦРУ? После того как прошло первое впечатление от телеграммы, присланной Генри, и мы поняли, что она означает для нас в личном плане, я инстинктивно почувствовал, чем все это пахнет для меня в профессиональном отношении.

Во-первых, моим главным интересом продолжала быть политика. А работа в ЦРУ даже в лучшие времена не рассматривалась как трамплин для высоких постов уже хотя бы потому, что директор ЦРУ не должен быть связан с политикой. Всякий, кто брался за эту работу, был вынужден прекратить какую-либо политическую деятельность. Что же касается перспектив на выборную должность, то ЦРУ означает полный тупик и конец карьеры.

(Неужели все идет именно к этому? Значит, хотят похоронить Буша в ЦРУ? Да, Джордж, жизнь в византийской политической атмосфере коммунистической столицы начинает дурно влиять на тебя. Предположение, что некто в Вашингтоне - не президент и не Генри, а кто-то другой - задумал такое, было абсурдным. Но как однажды заметил Генри одному корреспонденту, "даже у параноиков есть настоящие враги".)

Во-вторых, у меня появилось недоумение, что все это может означать в дипломатическом аспекте. Более года я и Барбара (а она вложила в это дело столько же, сколько и я сам) работали, чтобы создать атмосферу взаимного уважения и дружбы между Китаем и США, сблизить наши народы и тем самым преодолеть идеологические разногласия. С помощью личных контактов нам удалось сломать барьеры подозрительности и недоверия, существовавшие между нашими странами. Что подумают в правительстве КНР? Что Буш-дипломат был в то же время и Бушем-шпионом?

Когда я выразил свои опасения одному дружески настроенному западному дипломату, он утешил меня рассказом о другом "дипломате из ЦРУ", Ричарде Хелмсе. Однажды вечером в 1973 году в Тегеране шел дипломатический прием, во время которого стало известно о назначении Хелмса послом США в Иране. Советский посол, который сам был ветераном КГБ, подошел к иранскому правительственному чиновнику и спросил: "Ну, что вы думаете, господин министр, о назначении американского шпиона номер один послом в вашей стране?" Отпив шампанского (то происходило до Хомейни), прозападно настроенный иранец ответил: "Ну, ваше превосходительство, я думаю, это лучше, чем то, что сделал Советский Союз. Ведь он прислал к нам шпиона номер десять".

Оптимистический взгляд моего друга на то, как китайцы отреагируют на мое назначение директором ЦРУ, оказался верным. Какое бы подозрение китайцы ни испытывали к намерениям США, их недоверие к русским было еще большим. Когда известие о моем назначении достигло Пекина, китайские власти не только не были потрясены, но, наоборот, откровенно обрадовались. Как заметил один из них, они считали, что провели год, обучая меня своим взглядам на советскую угрозу, и теперь в качестве руководителя американской разведки я смогу преподать их уроки президенту.

Действительно, когда президент Форд посетил Китай (это было за месяц до нашего отъезда), то на одной из встреч председатель Мао поздравил меня. "Вас, кажется, повысили,- сказал он и, обратившись затем к президенту, добавил: - Нам очень жаль, что он уезжает".

Но самое важное свидетельство того, что китайцы не были недовольны моим назначением, появилось тогда, когда заместитель премьера Дэн Сяопин пригласил нас на неофициальный завтрак, на котором заверил меня, что в Китае мне всегда будут рады, и, улыбнувшись, добавил: "Даже в качестве главы ЦРУ". (Два года спустя мы действительно вернулись, совершая частную поездку. В то время Дэн Сяопин уже возглавлял правительство.- Дж. Б.)

Таким образом, мое беспокойство о дипломатических последствиях телеграммы Генри оказывалось совершенно напрасным: они были полностью противоположными. В дальней перспективе эти последствия имели определенное отношение и к моему политическому будущему. Но в ближайшие недели и месяцы я этого еще не понимал. После обряда прощальной церемонии Барбара и я покинули Пекин со смешанными чувстами: теплыми воспоминаниями о месяцах, проведенных в Китае, и радостью возвращения домой, удовлетворения от проделанной работы и робостью перед вступлением на путь, который выглядел ведущим к тупику.

* * *

Вашингтонская пресса назвала это "бойней в канун Дня всех святых" *, как бы сравнивая с "бойней субботним вечером" времен "Уотергейта". Важные кадровые перестановки, о которых упоминал в своей телеграмме Генри, представляли собой букет отставок, уходов на пенсию и одного прямого увольнения: кто-то поднялся наверх, кого-то сбросили вниз, некоторых передвинули вбок. Похоже было на то, что Форд решил через полтора года пребывания у власти основательно перетряхнуть Белый дом и подготовиться к предвыборному сражению в предстоящем году.

* (Канун Дня всех святых - религиозный праздник, отмечаемый 31 октября.- Прим. ред.)

Джеймс Шлессинджер, которого когда-то, перед Колби, убрали с поста директора ЦРУ, на этот раз без своего на то согласия был снят с должности министра обороны. Дон Рамсфелд, руководитель аппарата сотрудников Белого дома, получил повышение и перешел в Пентагон на место Шлессинджера.

Государственный секретарь Киссинджер, который занимал два кресла во внешней политике, добровольно уступил одно своему заместителю в Белом доме генерал-лейтенанту ВВС Бренту Скаукрофту, который стал советником президента по вопросам национальной безопасности.

Колби уходил из ЦРУ, а Буш переходил туда, двигаясь не вверх, а в сторону, при условии, конечно, что назначение будет одобрено сенатом.

Одновременно с этими кабинетными перетасовками Нельсон Рокфеллер неожиданно заявил, что не будет выставлять свою кандидатуру на пост вице-президента на республиканском съезде в Канзас-Сити. Это был политический шаг, который, как мне сказали Билл Стейгер и Том Клепп, как раз и послужил причиной того, что мне предложили работу в ЦРУ.

Как рассчитывал Вашингтон, сценарий должен был развернуться так. На время борьбы Рейгана с Фордом за выдвижение своей кандидатуры на пост президента от республиканской партии президенту было необходимо прикрыть свой правый фланг. Это означало, что Рокфеллер, против которого были резко настроены консерваторы, ибо он принимал самое активное участие в кампании против Голдуотера в 1964 году, должен был уйти. Потерпев неудачу с Рокфеллером в качестве возможного вице-президента в 1974 году, Форд, как считали некоторые, мог бы рассматривать меня как главного претендента на второе место в Канзас-Сити, но не в том случае, если я проведу следующие шесть месяцев на посту "стрелочника" в скомпрометированном учреждении, деятельностью которого занимались две главные комиссии конгресса. Последствия этого назначения вывели бы меня из борьбы, и это место осталось бы свободным для других.

Раздумывая над этим сценарием, я вспомнил то, что Роджер Мортон сказал мне перед моим отъездом в Китай: "Я не собираюсь долго засиживаться в торговле. Ты должен подумать о том, чтобы по возвращении в Вашингтон заменить меня, когда я уйду. Это отличный трамплин, чтобы оказаться в списке кандидатов".

Однако в полученной мною в Пекине телеграмме не было никакого упоминания о том, что Роджер ушел с поста министра торговли и заменен своим заместителем Эллиотом Ричардсоном. Странным было и то, что именно опыт Ричардсона, бывшего министра юстиции, давал ему идеальную возможность возглавить ЦРУ, в то время как мое прошлое бизнесмена скорее подходило бы для министерства торговли. Мортон подозревал, что фактический ход событий умышленно подстроен так, чтобы не допустить моего участия в выборах. Он был не единственным из моих друзей, которые пришли к такому выводу.

"Я думаю, тебе следует знать, что говорят здесь, наверху, о твоем переходе в ЦРУ,- сказал мне другой коллега по палате представителей вскоре после моего возвращения в Вашингтон.- Они считают, что тебя надули, Джордж. Рамсфелд подставил тебя, а ты был круглым дураком, когда согласился".

Дон Рамсфелд, или Рамми, как его называли друзья, руководил аппаратом сотрудников Белого дома и имел репутацию способного администратора и искусного в ближнем бою политического соперника. Неизбежным было то, что он станет жертвой какой-нибудь сплетни, касающейся "бойни в канун Дня всех святых" и организации моего перехода в ЦРУ. На встрече в его кабинете Рамсфелд резко отверг эти слухи. Я поверил его словам. Но даже если бы слухи оказались верными, не было никакой возможности отказать просьбе президента принять назначение, каким бы неприятным оно ни было.

После первого удивления, вызванного телеграммой Генри, у меня было время подумать. После 13 месяцев в Китае мне импонировала идея возглавить организацию мирового масштаба, работа которой требует 110-процентной отдачи сил с раннего утра и до поздней ночи. А если меня и "надули", то, как я сказал своему бывшему коллеге, занятие столь важным делом должно преобладать над личными амбициями.

Мой бывший коллега выслушал меня и передернул плечами. "Все-таки ты большой чудак,- повторил он.- Но если я в чем-то смогу тебе помочь, дай знать".

"Позвони Фрэнку Чёрчу,- ответил я, когда мы прощались на пороге,- и скажи ему, что я "ручной слон"".

Сенатор Фрэнк Чёрч, демократ из штата Айдахо и председатель специальной следственной комиссии на слушаниях 1975 года о деятельности ЦРУ, окрестил его "неуправляемым слоном-одиночкой". Но мое упоминание о слоне имело двойной смысл. Чёрч одним из первых выступил против моего назначения, ибо, по его словам, я как бывший председатель НКРП был слишком "политизированной фигурой" для работы на посту директора ЦРУ.

Другие демократы из сената вместе с влиятельными голосами в прессе поддерживали его точку зрения. Энтони Льюис из "Нью-Йорк тайме" писал, что единственно, в чем ЦРУ не нуждается, это в "честолюбивом партийном деятеле", каким является Буш. "Балтимор сан" вопрошала: "Кто поверит в независимость бывшего председателя Национального комитета республиканцев?" Роберт Китли из "Уолл-стрит джорнэл" назвал меня "еще одним претендентом, рвущимся наверх".

Самая большая ирония заключалась в том, что, после того как я согласился взяться за работу, которая вела к полному тупику в политической карьере, меня критиковали за слишком большие политические амбиции.

Однако я получил совершенно неожиданную поддержку. Нарушая партийную этику, сенатор Уолтер Мондейл, который через 15 месяцев стал вице-президентом, сказал одному газетчику, бравшему у него интервью, что, возможно, для работы в ЦРУ как раз и нужен политик, так как он будет более чувствительным к разным злоупотреблениям со стороны этой организации. И в то время как консервативный обозреватель Джордж Уилл ставил под сомнение мудрость моего назначения, либерал Том Уикер на страницах "Нью-Йорк тайме" высказал предположение, что мой политический опыт, равно как и практика внепартийной работы в ООН и Китае, могли бы даже оказаться полезными для ЦРУ в его стремлении вновь завоевать доверие.

По мере приближения к слушаниям в сенате о моем назначении споры вокруг этого разгорались все сильнее. И тут я получил письмо с поддержкой и советом с Сан-Клементе, штат Калифорния.

"Дорогой Джордж,

Все, через что ты прошел до сих пор, покажется тебе "детским садом" по сравнению с тем, что тебя ожидает. Я только хочу дать тебе один маленький совет. Тебя будут всячески уговаривать уступить настояниям и пообещать членам сенатской комиссии сделать ЦРУ в будущем открытой книгой. Это, конечно, наиболее верный способ, чтобы уменьшилось число голосующих против и тебя утвердили. Но это также и вернейший способ уничтожить управление, которое и без того изрядно ослаблено бездоказательными нападками со стороны как сената, так и следственных комитетов палаты представителей.

Ричард Никсон"

Упоминание Никсоном об "уступках" было туманным намеком на политику человека, которого я должен был сменить в ЦРУ,- Билла Колби. В качестве директора ЦРУ Колби подвергался серьезной критике со стороны работников самого управления и правительственных чиновников за ту невероятную откровенность, которую он всякий раз демонстрировал перед комиссиями конгресса. Колби не раз вспоминал слова Киссинджера, который однажды сказал ему: "Ты знаешь, Билл, чем ты занимаешься, когда приходишь на Холм? Ты исповедуешься".

Однако Колби шел по тому же натянутому канату, по которому должен был пройти и я, став директором ЦРУ. Вопрос был в том, где предел того, что конгресс и общественность имеют право знать, а где в работе ЦРУ возникает необходимость секретности. Даже при самых лучших условиях работы этот вопрос влияет на все разведывательные операции, которые ведет свободное общество, и на него нельзя дать однозначный ответ. В той большой и неопределенной области, которая известна как "интересы национальной безопасности", один государственный чиновник считает совершенно секретным то, что другой рассматривает как несекретное.

Что касается Колби, то он был директором ЦРУ в тот период, когда доверие на Капитолийском холме к управлению было чрезвычайно слабым, а поскольку конгресс держит в своих руках и все финансовые рычаги, то соответственно оказались подорванными и способности управления выполнять свои функции. В годы Вьетнама и "Уотергейта" термином "национальная безопасность" слишком часто злоупотребляли и использовали во вред. Когда в обществе началась реакция на это, ЦРУ - самое секретное ведомство по роду своей деятельности - понесло самый сильный урон.

Колби был похож на генерала во главе дезорганизованной, отступающей армии. Он пытался сплотить ее, сделать ее способной дать еще один бой. По его мнению, единственное, в чем нуждалось ЦРУ в начале 70-х годов, был директор, который мог бы официально противостоять всесокрушающему нажиму конгресса и общественности.

Но даже начатая Колби политика "открытых дверей" не успокоила критиков работы управления. Точно так же, как узко мыслящие чиновники в правительстве, желавшие, чтобы на всех их документах, вплоть до последней докладной записки, стоял штамп "совершенно секретно" или "секретно", люди на Капитолийском холме и в средствах массовой информации пытались превратить ЦРУ в орудие исполнения своих честолюбивых замыслов. То, с чем столкнулось разведывательное сообщество страны в 70-е годы, было не просто потерей общественного доверия к государственным учреждениям. Определенная часть политиков и журналистов потеряла сдерживающие начала, понимание того, что, невзирая на то, как употреблялось понятие "национальная безопасность", реальные интересы национальной безопасности действительно существуют и в нынешнем мире их следует защищать.

В своем письме Никсон коснулся и этой проблемы:

"В любой период разрядки опасность войны уменьшается, но опасность невоенного покорения возрастает в геометрической прогрессии. Мы можем ожидать, что тайная деятельность тех, кто противостоит нам и нашим друзьям в мире, в ближайшие месяцы и годы усилится. Соединенные Штаты не должны перенимать философию наших коммунистических противников, особенно из Советского Союза, согласно которой для достижения цели годится любое средство. В то же время мы должны найти эффективный способ борьбы, препятствуя использованию коммунистами периода разрядки с целью покорить нас".

К письму с Сан-Клементе был приложен перечень "Высказываний Сун Цзы", китайского "Клаузевица", который жил приблизительно в 500 году до н. э. Никсон отчеркнул один из афоризмов, который резюмировал суть его письма: "Верх искусства,- писал Сун Цзы в своем "Трактате о военном искусстве",- это не выиграть сто битв, а, напротив, покорить армию врага без сражения".

Декабрь 1975 года был далеко не лучшим временем для того республиканца, которого сенат должен был утвердить на пост директора ЦРУ. Медовый месяц президента Форда и конгресса давно прошел, и казалось, что один из каждых трех сенаторов-демократов хочет выдвинуть свою кандидатуру на пост президента, а два других претендуют на то, чтобы занять пост вице-президента или место в кабинете следующей администрации.

Однако партийные стычки были только частью проблемы, с которой столкнулся Белый дом при Форде в попытках привести ЦРУ в порядок. По мере приближения к концу года споры вокруг управления принимали все более острый характер.

Специальная комиссия сенатора Чёрча опубликовала 20 ноября доклад с обвинениями в том, что ЦРУ в 60-е годы организовало заговоры с целью убийства Фиделя Кастро на Кубе и Патриса Лумумбы в Конго.

В своем выступлении 4 декабря Чёрч утверждал, что за два года до этого, в 1973 году, ЦРУ было замешано в свержении президента Сальвадора Альенде в Чили.

Спустя 11 дней специальная комиссия палаты представителей, возглавляемая конгрессменом Оутисом Пайком из штата Нью-Йорк, потребовала, чтобы администрация Форда объяснила тайное участие США в гражданской войне в Анголе. Через 72 часа сенат сократил ассигнования на все военные поставки прозападным силам в этой войне.

Это был еще один сигнал о том, что конгресс больше не уступит Белому дому лидерства во внешних делах. Мы приняли этот сигнал в Вашингтоне. К сожалению, он был принят и в других столицах мира. За рубежом в дружественных странах возникло сомнение в том, что президент Форд контролирует внешнюю политику Соединенных Штатов. В Вашингтоне же главный вопрос заключался в том, сможет ли он провести спорное назначение через сенат.

За два дня до Рождества, 23 декабря, был убит руководитель отделения ЦРУ в Греции Ричард Уэлч. Это произошло после того, как его имя и описание его деятельности появилось в письме, опубликованном афинской газетой "Ньюз", издающейся на английском языке. Он был убит в тот момент, когда выходил из своего дома в Афинах.

Это была отрезвляющая трагедия, которая напомнила нам еще раз о постоянной опасности, с которой сталкиваются сотрудники ЦРУ за рубежом. Но если судить по настроениям в Вашингтоне, то кое-кто извлек из смерти Ричарда Уэлча совсем иной урок. Так, сенатор Гэри Харт из штата Колорадо, член комиссии Чёрча, поведал о полученном им от какого-то безумца письме, в котором вина за смерть Уэлча возлагалась на комиссию. Харт, действуя в духе времени, заявил, что за этим письмом "стоит ЦРУ".

Все это и задало тон двухдневным слушаниям сенатской комиссии по делам вооруженных сил, на которых разбирался вопрос о моем назначении. С целью увеличения числа голосующих за мое утверждение Белый дом Форда вызвал Брайса Н. Харлоу, республиканского эксперта по делам конгресса еще со времен Эйзенхауэра. Брайс был наиболее умелым счетчиком голосов на Капитолийском холме. После быстрого выяснения настроений в комиссии он вернулся с известием, что демократическое большинство предполагает сыграть не только на моем политическом прошлом, но и на моем политическом будущем.

"Они требуют клятвы кровью, что вы не выставите свою кандидатуру на следующих выборах,- сказал он.- Иначе нам вряд ли удастся получить голоса".

Раздумывая над этим требованием даже 10 лет спустя, я все равно находил его странным. Это было заявление о вице-президентстве в духе Шермана: мол, я не буду баллотироваться, если окажусь в списке кандидатов, и не буду руководить сенатом, если меня изберут. Но какой в этом смысл? Ведь ЦРУ никогда не было трамплином для высших постов. И я повторил эту фразу Брайсу.

Он кивнул, соглашаясь. "Но они все равно этого хотят",- сказал он.

"А я на это не пойду",- ответил я. От меня требовали слишком многого. Одно дело быть полезным президенту, но угождать партийным прихотям ради моего назначения - это было выше меня.

Дело не двигалось, пока не был предложен компромисс. Клятвы кровью с моей стороны не последовало, но Белый дом сделал следующее заявление:

"Посол Буш и я согласны с тем, что следует отдать предпочтение экстренным нуждам внешней разведки перед всеми другими соображениями и что в руководстве ЦРУ требуется преемственность. Поэтому, если посол Буш будет утвержден сенатом на пост директора центральной разведки, я не буду рассматривать его в качестве кандидата на пост вице-президента в 1976 году.

Джеральд Форд"

Это удовлетворило комиссию, которая затем утвердила мою кандидатуру 12 голосами против 4. После перерыва в заседаниях в связи с Рождеством полный состав сената подтвердил назначение 64 голосами против 27, и через три дня мой друг и сосед верховный судья Поттер Стюарт привел меня к присяге как директора ЦРУ в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли, штат Виргиния, на другом берегу Потомака, прямо напротив Вашингтона.

Январь 1976 года. Начало года президентских выборов. Президент Форд и губернатор Рейган еще шли голова в голову на праймериз в Нью-Гэмпшире. Но в вашингтонской прессе уже обсуждались две новые неслыханные новости на национальной политической арене - результаты предвыборных кокусов * в штате Айова и успехи губернатора штата Джорджия Джимми Картера.

* (Кокус (англ.- caucus) - предвыборное партийное совещание фракций в США.- Прим. ред.)

* * *

Один из выводов, который я сделал в результате работы на двух дипломатических постах - в ООН и Китае,- состоял в том, что ни в коем случае нельзя недооценивать символики. Именно символики, а не имиджа, который является чем-то совсем иным. Имидж относится к внешнему, к тому, как ты выглядишь перед миром. Символика же сводится к откровениям - к тому, что ты хочешь сказать миру.

Став директором ЦРУ и директором центральной разведки, я выполнил свою первую задачу - составил послание служащим управления, причем не только тем, кто работал в штабе в Лэнгли, но и находившимся за границей. Было важно, как обо мне судят на Капитолийском холме; было важно, как я выгляжу в прессе; но самым важным было возглавить работу американской разведки. И популярность на Холме или в прессе была второстепенным делом по сравнению с тем, чтобы завоевать доверие людей, которые работали на ЦРУ и на все разведывательное сообщество.

В середине 70-х годов боевой дух служащих разведки США был чрезвычайно низким. Некоторые, правда, рисковали жизнью, и большинство использовало свои способности для дела, которое считали жизненно важным для интересов страны и даже для ее выживания. Однако имели место и нарушения законов, и различные эксцессы со стороны сотрудников ЦРУ. Совершались ошибки, раскрывались неудачные заговоры. В результате все управление было привлечено к ответственности, а все служащие и планы попали под подозрение. Когда служащие управления не критиковались прессой, их обвиняли политики.

Именно так большинство служащих ЦРУ смотрело на ту ситуацию, с которой управление столкнулось в январе 1976 года. А теперь еще Билла Колби, профессионала в разведке, сменял какой-то непрофессионал, аутсайдер, и к тому же политик до мозга костей.

Мне необходимо было сделать такое заявление, которое сказало бы работникам ЦРУ, что им дали такого директора, который, по словам бывшего президента Никсона, не уступит настояниям и не продаст их всех. Мое обращение должно было сказать: "Я на вашей стороне, и мы в своем деле едины".

Случай представился мне с первым решением, которое я должен был принять как директор ЦРУ. На первый взгляд это был не очень важный, чисто технический вопрос.

"Где бы вы хотели расположить свой основной кабинет,- спросили меня,- в старом здании или в Лэнгли?"

Старое Президентское здание - это здание административных управлений, громадное серое строение начала века на Пенсильвания-авеню, которое когда-то было построено для государственного и военного департаментов, но с конца второй мировой войны находилось в распоряжении Белого дома. Там размещались офисы вице-президента, административно-бюджетного управления и других государственных ведомств. Если бы я разместился там, у меня был бы удобный доступ к западному крылу Белого дома и Овальному кабинету. Это было бы плюсом. Проходить каждое утро через юго-западные ворота Уэст-Экзекютив-авеню и иметь зарезервированное место на автомобильной стоянке возле Белого дома было бы полезно для имиджа. Но это восприняли бы и так, что нового директора больше интересуют политические игры в Вашингтоне, чем руководство управлением.

Поэтому первым известием обо мне стало то, что я поселился в Лэнгли на седьмом этаже здания ЦРУ. Это решение было легко принять, поскольку я уже позаботился о том, чтобы у меня был прямой доступ к президенту, где бы я ни размещался.

Это было одним из двух условий, которые я поставил, принимая должность директора ЦРУ. Ответив на телеграмму Киссинджера, я связался с Брентом Скаукрофтом, советником президента по вопросам национальной безопасности, чтобы быть уверенным, что вместе с обязанностями на новом посту у меня будут и возможности для их выполнения. Во-первых, мне должна быть обеспечена возможность непосредственного контакта с президентом, минуя бюрократию западного крыла. Во-вторых, я хотел сам назначить своего заместителя и подобрать себе штаб.

Скаукрофт телеграфировал, что наверху согласны со мной по обоим пунктам и, следовательно, мне не нужно будет действовать через секретариат Овального кабинета, чтобы связываться с президентом.

Размещение в Лэнгли отражало также мою точку зрения на то, что директор ЦРУ должен избегать даже кажущегося участия в разработке политики. Основной задачей управления, определенной в уставе 1947 года, является обеспечение разведывательными данными президента и других политических деятелей. Я намеревался руководить ЦРУ в рамках его устава не только в том, что касается политики, но и в отношении любой политической деятельности. Будучи директором ЦРУ, я отклонял приглашения на все партийные мероприятия, включая республиканский съезд в Канзас-Сити в 1976 году.

Вторым важным посланием, которое я направил своим сотрудникам, был выбор заместителя директора. С этой должности ушел в отставку мой друг генерал Вернон Уолтерс. На место Уолтерса я назначил Хэнка Ноче. Бывший университетский спортсмен ростом шесть футов четыре дюйма хорошо известный в коридорах седьмого этажа в Лэнгли, он был уважаем коллегами как профессионал, знающий о работе в ЦРУ не по рассказам.

Было и третье объявление, не отличавшееся такой популярностью у определенной части сотрудников, как первые два. Некоторые сотрудники, занимавшие ключевые посты, не произвели на меня такого впечатления, как Хэнк Ноче. Они были вынуждены уйти.

За шесть месяцев из 14 высших администраторов ЦРУ 11 были заменены. Одних повысили. Другие ушли на пенсию и в отставку или были уволены, но в каждом случае имел место личный разговор, а не безличное извещение или уведомление об увольнении.

* * *

Никакая школа или инструктор не научат, как быть конгрессменом, министром или президентом, ибо каждая из этих должностей предъявляет к человеку свои особые требования. Опыт другой работы, конечно, может помочь, но он не гарантирует успеха. Есть вещи, которые нельзя понять до тех пор, пока не займешь этот пост. Именно таким был мой приход на должность директора центральной разведки.

Я пришел в ЦРУ, имея лишь весьма общие представления о том, как оно работает. Мой дипломатический опыт давал мне представление о той роли, которую играют разведывательные операции в международных делах. Например, вы ведете переговоры с другим послом относительно позиции его страны по какой-либо проблеме. Он рассказывает вам о политической ситуации в своей стране, которая, если ему поверить, не дает ему большой свободы действий. Он просит быть благоразумным. Однако непосредственно перед этой встречей вы получили сообщение от разведки и знаете, что ситуация в его стране вовсе не такая, какой он ее описывает. И вы, конечно, твердо стоите на своем. Он запрашивает свое правительство о дальнейших инструкциях и выясняет, что у него есть несколько большие возможности для переговоров, чем он утверждал вначале. И таким образом вы достигаете компромисса, который соответствует первоначальным вашим наметкам.

А через несколько дней вы берете утреннюю газету и читаете едкое сообщение, в котором ЦРУ приписывается недостойный обман и содержатся требования критиков из конгресса, чтобы управление разъяснило свои действия. Вам хочется позвонить корреспонденту и критикам, чтобы рассказать им хотя бы о каком-то одном успехе ЦРУ, но это исключено; там, где речь идет о разведывательной работе, разговоры о прошлых успехах мешают будущим. Как сказал президент Кеннеди на открытии новой штаб-квартиры ЦРУ в 1961 году: "О ваших успехах не говорят, а о ваших неудачах трубят".

Одно из первых открытий, которое я сделал, приобретая навыки, необходимые директору ЦРУ, состояло в том, что освещение прессой деятельности управления практически является целиком негативным. После нескольких пресс-конференций, на которых я оборонялся от вопросов, заимствованных из слушаний комиссий Чёрча и Пайка, я попросил своего помощника по связям с общественностью Ангеса Тюрмера, чтобы он составил список успехов ЦРУ, о которых можно было бы объявить.

Ангес разразился длинным докладом, начинавшимся с описания роли ЦРУ в том, что можно считать самым важным достижением администрации Кеннеди.

Спросите большинство людей, что они знают о вмешательстве ЦРУ на Кубе в годы правления Кеннеди, и обычным ответом будет: "Они оказались в дураках в заливе Свиней". Однако сколько людей знает о том, что именно воздушное наблюдение ЦРУ за Кубой позволило 18 месяцев спустя выявить там советские ракетные базы? Когда президент Кеннеди сказал американскому народу и миру, что Советы лгали, будто у них нет баз на Кубе, он имел на руках доказательства, полученные благодаря возросшим возможностям США в отношении разведки. А через восемь лет после этого, когда русские предприняли еще одну попытку построить на Кубе тайную базу (создать инфраструктуру для базирования подводных лодок с ракетами) в Сьенфуэгосе, именно анализ воздушной аэрофотосъемки, произведенной ЦРУ, позволил президенту Никсону нажать на Кремль, чтобы остановить реализацию этого проекта.

Провал в заливе Свиней стал провалом ЦРУ, однако преодоление ракетного кризиса в 1962 году, которое было бы невозможно без разведывательных усилий ЦРУ, стало успехом Кеннеди.

Я начал понимать, зачем Хэнк Ноче и его коллеги в Лэнгли приняли стоическую философию по поводу общественного имиджа ЦРУ. И почему некоторые мои друзья на Капитолийском холме были против того, чтобы я стал директором ЦРУ; они считали невыигрышной работу в агентстве с подмоченной репутацией.

* * *

Мой рабочий день на посту директора ЦРУ начинался, когда ровно в 7 часов 30 минут утра серый "шевроле" подъезжал к нашему дому на северо-западе Вашингтона. Кроме водителя, в машине находился офицер безопасности, чья главная задача была охранять не столько меня, сколько секретные документы, которые мы везли на протяжении нашей пятнадцатиминутной поездки через Потомак к штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли.

Когда погода была плохая, водитель выпускал меня около личного лифта, который доставлял меня прямо в кабинет директора на седьмой этаж. Однако чаще всего я входил через главный вход, показывая свою пластиковую карточку охраннику, проходил через главную приемную, мимо мраморных стен с рядами звезд на них - по числу служащих ЦРУ, погибших при выполнении служебного долга.

Кабинет директора был длинный, узкий, со смешанной мебелью - темный деревянный стол на одном конце, четырехугольный стол заседаний в другом. Из окна открывался панорамный вид на Северную Виргинию, которая особенно красива осенью.

Обычно в 7 часов 50 минут я уже сидел за своим столом и следующие полчаса - или около этого - посвящал просмотру обзора ночных телеграмм из центров ЦРУ со всего мира. Хэнк Ноче, кабинет которого соприкасался с моим, присоединялся ко мне вместе с другими моими помощниками для короткого совещания, прежде чем главы различных директоратов и отделов начинали съезжаться на нашу обычную встречу в 9 часов утра.

На этих встречах, неформальных и коротких, обычно обсуждались неотложные дела управления. В дни, когда я должен был выступать перед комиссиями конгресса (меньше чем за год я появлялся на Капитолийском холме 51 раз), мы обговаривали некоторые детали моих показаний законодателям.

Раз в неделю (в четверг или в пятницу) я должен был являться в Белый дом на утренние совещания с президентом Фордом. На этих заседаниях присутствовал руководитель СНБ Брент Скаукрофт. Когда в повестке дня значились специальные технические вопросы, а президент хотел получить дополнительную информацию, я брал с собой одного-двух специалистов из ЦРУ.

Приблизительно в это время (мне тогда было 50 лет) я втянулся в бег трусцой. Иногда в обеденные часы ко мне присоединялись один-два сотрудника, и мы совершали трехмильную пробежку по близлежащим тропинкам. В плохую погоду мы использовали внутреннюю беговую дорожку в подвальном коридоре здания.

Мой рабочий день заканчивался, как правило, в 7 часов вечера после неформальных бесед с сотрудниками и подписания бумаг. Работу на дом я брал только тогда, когда на следующий день предстоял доклад у президента или какие-то важные слушания в конгрессе.

Во время моей службы на посту директора ЦРУ наше пребывание в Вашингтоне отличали от предыдущих две особенности. Первая состояла в том, что не надо было посещать столько политических мероприятий, ибо я рассматривал все, что имело политический подтекст как выходящее за рамки моей компетенции. Вторая заключалась в том, что Барбара и я проводили существенно больше времени дома, обсуждая наши общие семейные дела и наши личные проблемы; впервые с момента нашей женитьбы мы не могли свободно говорить о том, как у меня обстоят дела на работе.

* * *

Как и большинство непосвященных, несмотря на то что я был на правительственной службе и должен был бы знать это лучше других, когда в беседах возникало буквосочетание ЦРУ, я автоматически думал о шпионаже, контрразведке и тайных операциях. Однако я вскоре узнал, что личный состав оперативного директората, который занимается разведкой, контрразведкой и тайными операциями за рубежом, весьма невелик.

Большинство служащих ЦРУ работает в одном из трех других директоратов - административном, научно- техническом или разведывательном.

Административный директорат ведает нашими внутренними делами. Он оплачивает чеки, ведет личные дела служащих и, помимо всего прочего, подбирает кадры.

Научно-технический директорат, как говорил Джеймс Бонд, "выполняет невыполнимое". В его функции входит развитие электронной техники и других технических средств для совершенствования методов разведки. Это подразделение, деятельность которого захватывает воображение непосвященных, убеждая их, что в недалеком будущем техника сможет заменить людей в разведывательной работе за рубежом.

Недостаток этой теории в том, что еще никто не предложил какое-либо устройство, способное определять человеческие намерения за тысячи миль. Наука и техника дали нам возможность точно оценивать количество военных кораблей и их расположение, однако выяснить, как, когда и для чего руководство данной страны собирается использовать эти корабли, может только человек.

На этом этапе и вступает в дело разведывательное управление. В ЦРУ офицер разведки не является "шпионом" в общепринятой символике "плаща и кинжала". Это аналитик, занимающийся определенной областью знаний или сферой жизни - внешней политикой, экономикой, военным делом, сельским хозяйством и т. д. В период моего директорства в ЦРУ работало свыше 1400 человек со степенями магистров и докторов наук. Когда специалисты такого уровня собирались на совещания в моем кабинете, это больше походило на университетские семинары, чем на главы из произведений Иэна Флеминга. (Иэн Флеминг - английский писатель, автор приключенческих романов о "супершпионе" Джеймсе Бонде.- Прим. ред.)

Однажды утром, приблизительно через три месяца после того, как я был назначен директором ЦРУ, в моем кабинете шло обсуждение предстоящих в 1976 году выборов в Италии. Не могу сказать, что я ожидал услышать по этому поводу, когда мы решили включить этот пункт в повестку дня, но я не мог себе представить, в какую академическую дискуссию это выльется. Различные сотрудники защищали в ходе нее четыре различные точки зрения.

Эта конкретная проблема была в тот раз исчерпывающе решена, но, когда мои офицеры не могли прийти к единой точке зрения по какому-нибудь вопросу, принимать решение о том, что докладывать президенту и СНБ, предстояло мне как директору ЦРУ.

Наиболее важная разведывательная оценка, о которой я когда-либо докладывал президенту и СНБ, касалась ситуации в Бейруте летом 1976 года. Тогда, 16 июня 1976 года, по пути на встречу с только что избранным президентом Ливана Ильясом Саркисом, был убит американский посол в Ливане Фрэнсис Е. Мелой. Вместе с ним были убиты два других американца - экономический советник посольства и шофер машины.

Президент Форд созвал экстренное заседание СНБ в Ситуационной комнате Белого дома, расположенной на первом этаже западного крыла. Вопрос заключался в том, был ли кризис достаточно серьезным, чтобы эвакуировать американцев, находившихся в Ливане.

На первый взгляд вопрос казался несложным. По-видимому, убийство посла свидетельствовало о том, что события начинают выходить из-под контроля.

Не обязательно. Убийство посла могло быть изолированным актом. Была также вероятность того, что цель убийства состояла в том, чтобы дезавуировать новое ливанское правительство. А если это так, то не сыграет ли эвакуация только на руку террористам?

Мои функции как директора ЦРУ состояли в том, чтобы дать самую свежую разведывательную оценку тому, что должно произойти и что вероятнее всего произойдет в Бейруте. Никаких фантазий - только факты, собранные сотрудниками ЦРУ* и других элементов разведывательного сообщества США.

* (Вопреки широко распространенному мнению ЦРУ и американское разведывательное сообщество - это не одно и то же. Сообщество состоит из многочисленных разведывательных служб, входящих в систему правительственных учреждений США. К нему, в частности, относятся разведывательные управления министерства обороны, министерств видов вооруженных сил, разведотделы государственного департамента, министерства финансов и др. Следуя рекомендациям 1975 года, сделанным комиссией по расследованию во главе с вице-президентом Рокфеллером, президент Форд предоставил ЦРУ полномочия бюджетного контроля над всеми учреждениями, входящими в разведывательное сообщество, сводя тем самым к минимуму риск бюрократических споров между различными разведывательными ведомствами США.- Дж. Б.)

В небольшой комнате вокруг прямоугольного стола сидели президент, госсекретарь Киссинджер, заместитель министра обороны Билл Клементс, помощник президента по вопросам национальной безопасности Брент Скаукрофт. Был также стул и для директора ЦРУ, однако я провел большую часть совещания на ногах, переходя от графика к графику, которые включали данные воздушной разведки. На них были изображены пути эвакуации. Кроме того, я отвечал на вопросы.

В функции директора ЦРУ не входило участие в формировании политики, однако все данные свидетельствовали, что убийство Мелоя - это новая, более опасная фаза террористической активности в Бейруте и что необходимо отдать приказ нашему посольству посоветовать всем американцам в Ливане покинуть страну. Президент также приказал послать соединение ВМС для обеспечения эвакуации. Сотни американцев и граждан других стран погрузились на корабли, в то время как остальные покидали Бейрут тремя колоннами в направлении Дамаска (Сирия).

Некоторые американцы, руководствуясь своими соображениями, предпочли остаться в Бейруте, сознательно рискуя тем, что насилие и терроризм, которые они видели вокруг себя, непосредственно затронут их жизнь. Однако они надеялись, что война между христианами и мусульманами вскоре закончится и Бейрут снова станет одним из наиболее красивых и цивилизованных городов мира.

Так было, и сейчас, спустя более 10 лет, это все еще остается опасной игрой не только для них, но и для этой страны.

Во время ливанского кризиса у меня была возможность близко наблюдать за тем, как Брент Скаукрофт осуществлял свои функции помощника президента по вопросам национальной безопасности. Человек высокого роста и с задатками ученого, генерал-лейтенант ВВС Скаукрофт обладал не только опытом, но и тем темпераментом, которого требовала эта работа. Спустя почти 10 лет миллионы телезрителей узнали его как одного из трех членов комиссии Тауэра, занимавшейся расследованием дела "Иран - контрас".

Как глава СНБ при Форде Скаукрофт действовал в рамках того же самого закона, по которому в 1947 году было создано и ЦРУ. Эта работа по утвержденному конгрессом уставу заключалась в том, чтобы "консультировать президента с учетом всех вопросов внутренней, внешней и военной политики, касающихся национальной безопасности".

Как и ЦРУ, СНБ никогда не рассматривался как орган, занимающийся формированием политики вообще и еще в меньшей степени - американской внешней политики. Скаукрофт это понимал и как член комиссии Тауэра отразил это, выдвинув тезис о том, что в ходе сделки "Иран - контрас" под удар была поставлена не вся деятельность СНБ, а лишь те методы, используя которые, отдельные сотрудники СНБ дезавуировали ее.

Я согласен со Скаукрофтом. На протяжении ряда лет СНБ постепенно уходил от своих первоначальных уставных функций давать советы и сводить воедино разные аспекты политики.

При президентах Трумэне и Эйзенхауэре первоначальный устав выполнялся скрупулезно. При таких сильных личностях, как Дин Ачесон и Джон Фостер Даллес, возглавлявших государственный департамент и тесно связанных со своими президентами, было маловероятно, что глава СНБ превысит полномочия своего мандата в области внешней политики.

Однако при президентах Кеннеди и Джонсоне ситуация изменилась. По данным Артура Шлезингера, Кеннеди еще до приведения к присяге заявил, что предполагает использовать СНБ "более гибко, чем раньше". Когда помощник Кеннеди по национальной безопасности Макджордж Банди, а затем помощник Джонсона Уолт Ростоу начали обретать собственную власть в результате легкого доступа в Овальный кабинет, не потребовалось много времени, чтобы СНБ стал оказывать влияние на внешнюю политику, а не просто давать советы.

Фактически, делая СНБ "более гибким", Кеннеди создал условия для обострения политических разногласий между своим государственным секретарем Дином Раском и своим помощником по вопросам национальной безопасности Банди. Это ведомственное соперничество продолжалось и между Раском и Ростоу. Затем, во время президентства Никсона, появился Генри Киссинджер, который соревновался с Уильямом Роджерсом (до тех пор пока не заменил его на посту государственного секретаря). Борьба за контроль над внешней политикой шла и в годы президентства Картера - изменились только имена: Збигнев Бжезинский против Сайруса Вэнса.

При Рейгане борьба продолжалась в другой форме. У президента было пять сменявших друг друга глав СНБ - от Ричарда Аллена до Фрэнка Карлуччи. Никто из них не обладал ни влиянием, ни властью Киссинджера или Бжезинского. Однако аппарат сотрудников СНБ был все тот же и действовал, выходя далеко за пределы первоначального статуса совета. В 1985-1986 годах этот аппарат предпринял самостоятельный шаг не только в формировании, но и в осуществлении независимой тайной деятельности во внешней политике.

Этого не было и не могло случиться при Бренте Скаукрофте. Его поведение в качестве главы СНБ было моделью, которую каждый будущий американский президент должен брать за образец в выборе и правильном использовании своего советника по вопросам национальной безопасности. Скаукрофт скрупулезно придерживался устава СНБ, следил за тем, чтобы взгляды членов СНБ аккуратно и объективно докладывались президенту, но не пытался превратить СНБ в агентство по формированию политики. Он понимал, что США не нуждаются в двух государственных секретарях и двух министрах обороны.

* * *

Когда я занял место директора ЦРУ, я каждое утро находил на своем столе доклады из центров ЦРУ, из которых следовало, что мы теряем ценные источники информации в результате той "рекламы", которую создают на весь мир безответственные следователи с Капитолийского холма, допускающие утечку секретных данных. Вот несколько примеров.

o Разведки четырех латиноамериканских стран значительно сократили свои контакты с ЦРУ, ссылаясь на утечку информации в прессу.

o Высокопоставленное официальное лицо из Восточной Европы, являвшееся агентом ЦРУ, перестало с 1972 года сотрудничать с нами, боясь разоблачения.

o Дипломат из одной коммунистической страны, который согласился передавать информацию о своем правительстве, порвал все контакты, заявив, что не может рисковать, сотрудничая с разведкой, чьи внутренние дела каждый день освещаются в разделе новостей.

Будучи еще новичком на своем посту, я читал эти бумаги со все большим раздражением, а с Капитолийского холма и от прессы поступали требования сделать операции ЦРУ еще более открытыми. Я всегда считал, что без сотрудничества с конгрессом и прессой, при условии, что будут надежно защищены наши источники, агентство не сможет выполнить свое предназначение по обеспечению национальной безопасности. И в последние дни правления администрации Форда я все-таки дал решительный бой в защиту источников информации ЦРУ, но не задевая при этом ни конгресс, ни прессу. Речь шла о министерстве юстиции и касалась странного дела Эдвина Гиббонса Мура.

Мур в прошлом был сотрудником ЦРУ, но в 1973 году ушел из управления. Три года спустя, 21 декабря 1976 года в 11 часов вечера, он подбросил на территорию комплекса советского посольства, расположенного на северо-западе Вашингтона, пакет. Советские охранники решили, что там бомба, и позвонили в секретную службу США. Американские официальные лица обнаружили в пакете копии документов ЦРУ, датированных временем работы там Мура, и записку, обещавшую другие материалы за 200 тысяч долларов. Сделка должна была состояться вечером следующего дня.

В этот момент в дело ввязалось ФБР. Мур, подобно добровольному шпиону-инспектору Клузо, назначил местом обмена район собственного дома. Сотрудник ФБР проехал мимо назначенного места и обронил пакет. Добавляя абсурдности к этой ситуации, какой-то ребенок подбежал к пакету и поднял его. Однако Мур, который граблями расчищал палисадник перед домом, бросился через улицу, оттолкнул ребенка и схватил пакет. Он ожидал найти в нем 200 тысяч долларов, но обнаружил обвинение в шпионаже.

В этот момент в действие вступило министерство юстиции. Чтобы доказать его вину, следователи потребовали важные документы, которые он перекинул через ограду советского посольства. ЦРУ оказало содействие и предоставило некоторые из них, но не все. Другие материалы содержали имена тайных агентов и других граждан, помогающих агентам ЦРУ за границей.

Лэнгли ссылалось при этом на то, что, если министерство юстиции использует эти документы в качестве вещественных доказательств на открытом судебном процессе, это даст СССР возможность бесплатно получить то, за что Мур хотел получить 200 тысяч долларов. Мы хотели, чтобы Мур был осужден, но не могли рисковать обнародованием имен, содержащихся в секрете. Более того, мы заявили представителям министерства юстиции, что и без того достаточно улик, чтобы выиграть дело.

Министерство юстиции не согласилось. Генеральный прокурор Эдвард Н. Леви настаивал на выдаче не части, а всех бумаг. Мы отказали. ЦРУ и министерство юстиции зашли в тупик в своих переговорах. Когда администрация Форда вступила в последний месяц своего пребывания у власти, проблема все еще не была решена. Дело дошло до конфронтации генерального прокурора и директора ЦРУ в Овальном кабинете в присутствии президента, который должен был принять окончательное решение.

Леви и я находились в кабинете Брента Скаукрофта, ожидая встречи с президентом. Мы начали обсуждать вопрос, сначала хладнокровно и спокойно, пока генеральный прокурор не начал кипятиться, заявив, что отказ ЦРУ предоставить все документы "пахнет чем-то вроде прикрытия Уотергейта".

То ли потому, что оба мы уже подводили итог своей работе и собирались покинуть свои посты, но отсиживали сверхурочные часы, то ли из-за того, что Леви не был в Вашингтоне в годы "Уотергейта" и не знал, насколько сильно затронули меня эти слова, но когда я услышал слова насчет "прикрытия Уотергейта", которые трепали целый год все, от журналистов до самых младших клерков на Капитолийском холме, мое терпение лопнуло. "Через несколько минут мы будем говорить с президентом,- сказал я, повышая голос.- Почему бы вам не сказать это ему и в тех же выражениях?"

В этот момент вмешался Скаукрофт, чтобы немного остудить наш пыл перед тем, как мы войдем в Овальный кабинет. Леви и я всегда относились друг к другу с чувством симпатии, но он, вероятно, только теперь понял, что задел больное место. "Тогда, может быть,- сказал он,- нет никакой необходимости тревожить президента в эти последние часы его правления. Должен же найтись какой-то способ, с помощью которого мы уладим наши разногласия".

Способ нашелся. Леви успокоился, я тоже успокоился, и наши юристы решили проблему. 8 декабря 1977 года Эдвин Гиббонс Мур был осужден и приговорен к 25 годам лишения свободы. И суд не рассматривал тех документов, которые ЦРУ не хотело предавать огласке.

* * *

Вот уж за второй президентской избирательной кампанией я следил как ревнивый, но сторонний наблюдатель. Во время соревнования между Никсоном и Макговерном я работал послом в ООН. Сейчас из своего кабинета на седьмом этаже в Лэнгли я наблюдал борьбу Форда и Картера как строго нейтральный (хотя и не беспристрастный) государственный служащий.

Однако в этой избирательной кампании я должен был сыграть две роли: одну не очень важную, другую - чисто функциональную. Незначительная роль заключалась в том, чтобы стать однодневной мишенью для речи Джимми Картера, которую он произнес перед членами Ассоциации американских юристов летом 1976 года. Картер сказал им, что оба президента - Никсон и Форд - использовали важные государственные посты как "стартовые площадки для неудачных кандидатов, верных политических сторонников, потерявших благосклонность помощников и выразителей особых интересов". В числе других он назвал и меня, имея в виду мое назначение в ООН в 1971 году.

Это, конечно, не облегчило мою вторую, функциональную роль. Как директор ЦРУ я должен был предоставлять разведывательные сведения кандидатам. Это означало, что надо было несколько раз летать в Плейнз, штат Джорджия, в сопровождении сотрудников ЦРУ, которые инструктировали кандидата от демократов по специальным вопросам.

Мы встречались с Картером в гостиной его дома в Плейнз; он был обходительным, но сдержанным хозяином, мы были вежливыми гостями, но нам было несколько не по себе. После окончания предвыборной кампании Картер назвал эти совещания "профессиональными, компетентными и очень полезными". Это было приятно слышать, поскольку во время моего общения с ним у меня не было возможности достаточно хорошо почувствовать его реакцию. Меня вывела из себя не эта речь перед юристами. Ведь, по сути дела, это была, по выражению Уэндела Уилки, "не более чем предвыборная риторика". Некий одиночный выстрел.

В то же время нападки Картера на Центральное разведывательное управление были частыми и неприятными. Он называл ЦРУ одним из двух "скандалов" Никсона, вторым был "Уотергейт". Какими бы ни были причины этого - а Картер действительно не понимал ни роли ЦРУ, ни его возможностей, ни преданности его сотрудников делу,- я чувствовал, что за его внешней невозмутимостью скрывалась глубокая неприязнь к управлению.

Однако на совещаниях он всегда был сосредоточен, буквально впитывал в себя все данные. Сидя на стуле с прямой спинкой, он слушал длинные речи, не задавая никаких вопросов и лишь формально произнося "о'кей" или "понятно", когда ему казалось, что он выслушал достаточно. Вероятно, Картер держал в голове картотеку, в которую заносилось все, что могло понадобиться ему в будущем.

Однако потом выяснилось, что Картер был замкнутым, одиноким человеком, подозрительно относившимся к незнакомым людям и их намерениям. На сказанное кем-то он мог отреагировать взглядом, который означал бы: "Я слушаю тебя, но думаю, что ты что-то недоговариваешь".

Короче говоря, он был человеком, который, казалось, всегда был настороже. Джимми Картер вполне мог бы быть тем европейским министром иностранных дел, который, узнав о том, что князь Меттерних только что умер, спросил: "Интересно, что он хотел этим сказать?"

Мой последний визит в Плейнз состоялся в середине ноября 1976 года, вскоре после выборов. На этот раз я информировал не кандидата Картера, а только что избранного президента Картера и его напарника Мондейла, избранного вице-президентом. Это был один из моих последних официальных актов на посту директора ЦРУ. Перед тем как улететь ранним утренним рейсом, я посетил президента Форда и вице-президента Рокфеллера, чтобы сказать им, что направляюсь в Плейнз. По дороге я сказал Хэнку Ноче, что перед началом совещания я собираюсь сообщить новоизбранному президенту, что ухожу в отставку и что он может назначить на этот пост своего человека.

Совещание длилось полных пять часов. В середине встречи один из моих заместителей, Эдвард Мэрфи, начал излагать долгосрочные проблемы национальной безопасности, стоящие перед страной. Он упомянул об одной из проблем, которая должна выйти на первый план где-то к 1985 году. В этот момент новоизбранный президент, молча слушавший его, поднял руку. "Мне не нужно беспокоиться по этому поводу,- сказал он, чуть улыбнувшись.- К этому времени президентом будет Джордж. Он и займется этой проблемой". Затем, кивнув в сторону новоизбранного вице- президента, сидевшего в другом конце комнаты, Картер добавил: "Или Джордж, или вон Фриц Мондейл?"

Джордж будет президентом? Это было странное заявление, исходящее от Джимми Картера. Интересно, что он хотел этим сказать?

предыдущая главасодержаниеследующая глава




Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100
© Злыгостев Алексей Сергеевич - дизайн, подборка материалов, оцифровка, разработка ПО 2001–2017
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку:
http://usa-history.ru/ "USA-History.ru: История США"