Глава пятая. ТРИУМФ И ПОРАЖЕНИЕ
Другие по живому следу Пройдут твой путь за пядыо пядь, Но поражения от победы Ты сам не должен отличать.
4 марта 1801 г. стало днем первой в истории США передачи власти от одной партии к другой. Все вокруг подчеркивало новизну и необычность происходящего: сама новорожденная столица Вашингтон, растущая прямо из лесистых болот белоснежными, строгих классических линий зданиями Капитолия и Белого дома; небольшая горстка гостей и конгрессменов вместо привычного блеска светского общества Филадельфии; скромная процедура инаугурации и даже отсутствие экс-президента Адамса, сбежавшего с церемонии вопреки всем требованиям протокола.
Это было бы похоже на сотворение нового мира, если бы вновь избранный президент не говорил так много о сохранении и преемственности. "Борьба мнений... решена голосом народа, высказанным в соответствии с правилами конституции, и теперь, конечно, все последуют воле закона и объединятся в совместных усилиях для достижения общего блага". Джефферсон призвал покончить с политической нетерпимостью, тем более что она была занесена извне "агониями и конвульсиями старого мира", которые "породили различия во мнениях по вопросу обеспечения безопасности" страны, "Но каждое расхождение мнений, - продолжал он, - это еще не расхождение в принципах. Мы давали различные имена собратьям по принципам. Все мы республиканцы, все мы федералисты... Если же найдутся среди нас желающие расторгнуть союз или изменить его республиканскую форму, пусть они останутся в неприкосновенности памятником той безопасности, с какой могут переноситься заблуждения, когда разум свободен бороться с ними".
В подтверждение излагалось "кредо политической веры" - не что иное, как своеобразный синтез республиканских и федералистских принципов: "...Мир, торговля и честная дружба со всеми странами, опутывающие союзы - ни с кем; поддержка властей штатов во всех правах.., сохранение федерального правительства во всей его конституционной силе как якоря нашего внутреннего спокойствия и внешней безопасности.., хорошо обученное ополчение - наша опора во время мира и первого момента войны до подхода регулярных частей; верховенство гражданской власти над военной; экономия в государственных расходах - дабы не слишком обременять труженика; честная выплата наших долгов и священное сохранение общественного доверия (читай: публичного кредита. - В. Я.); поощрение сельского хозяйства и его служанки торговли.., свобода религии, прессы и личности".
Перечисляя благословения страны, Джефферсон называет главное - "мудрое и бережливое правление, которое будет удерживать людей от причинения вреда друг другу, во всем остальном предоставляя им свободу в стремлениях и совершенствовании, и не вырвет у труженика заработанного им хлеба. К этому и сводится суть хорошего правления..."
Речь заканчивалась почтительными реверансами в адрес Вашингтона - "величайшей революционной фигуры страны", обещанием сделать все для примирения оппонентов и обязательным, особенно для "атеиста в религии", обращением к помощи всевышнего. Согласно легенде, вернувшись после церемонии к обеду в гостиницу, Джефферсон обнаружил, что все места за столом заняты. Никто, кроме одного из присутствующих, не приподнялся, чтобы уступить место новому президенту Соединенных Штатов, и он кое-как примостился на самом углу стола. Граждане юной республики были не только невежливы, но и начисто лишены верноподданнического трепета.
Джефферсоновская идея гармонии политических интересов, выраженная крылатой фразой: "Все мы республиканцы, все мы федералисты", - имела глубокий и новаторский для своего времени смысл. Он сформулировал и публично высказал то, что уже зрело в головах политиков обеих партий и что стало главным правилом игры в американской политике: партийная борьба относительна, поскольку она ведется вокруг методов использования власти; партийное согласие абсолютно, ибо оно распространяется на принципы и сущность государственного правления. Все участники политической игры достаточно глубоко заинтересованы в сохранении существующего порядка, чтобы прийти к пониманию необходимости компромисса для сосуществования друг с другом и примириться, в случае надобности, с поражением своих частных целей. Ибо все они - и победители и. побежденные - имеют в конечном счете общие цели и общую судьбу.
В такой игре и поражение, и победа обладают, следовательно, сходным отрезвляющим воздействием; ничто не учит умеренности так, как приданная власть. И Джефферсон ощутил это в полной мере. "Я сознаю, насколько не в состоянии буду осуществить все преобразования, которые подсказал бы разум и одобрил опыт, будь я свободен делать все, что считаю наилучшим, - пишет он в марте У. Джонсу. - Но когда мы раздумываем над тем, как трудно сдвинуть с места или повернуть в сторону огромную машину общества, как невозможно резко поднять представления целого народа до идеала, мы начинаем понимать мудрость замечания Соломона о том, что нельзя пытаться сделать добра больше, чем общество сможет вынести".
Федералисты с радостью ухватились за то, что им показалось оливковой ветвью, протянутой президентом. Гамильтон услышал в инаугурационной речи, "по существу, откровенное отречение от прошлых заблуждений и зарок перед обществом в^том, что новый президент не предастся опасным нововведениям, а пойдет в основном по стопам своих предшественников". Особенно порадовало его слегка завуалированное обещание сохранить систему государственного кредита. Такой курс, рассуждал Гамильтон на собрании нью-йоркских федералистов, предполагает готовность Джефферсона примириться "с потерей большей доли того расположения, которое возвело его на нынешнюю высоту". Но тогда, продолжал он, "в талантах, патриотизме и твердости федералистов он (Джефферсон. - В. 77.) обретет больше, чем потеряет". Похоже, ему уже виделся пленительный мираж: блудный сын Джефферсон, забыв свою "демагогию", возвращается с покаянием в лоно федерализма.
Объективное положение нового президента исключало однозначное решение. О том, чтобы променять расположение своей партии на сомнительную милость федералистской верхушки, конечно, не могло быть и речи. Гамильтон явно переоценивал "пластичность" вирджинца. Не мог Джефферсон принять и противоположную альтернативу, предлагаемую южным аграрным крылом своей партии во главе с Рэндольфом и Тэйлором. Их примерную платформу подробнее всего разработал старый друг президента Э. Пендлтон в брошюре "Опасность не миновала", одобренной нижней палатой Вирджинии в виде предлагаемых поправок к конституции страны. В полном соответствии с максималистскими партийными принципами и "духом 1798 года" они предусматривали решительное наступление на казначейство и банки, ослабление судебной власти, урезывание полномочий "монархической" исполнительной власти и "аристократического" сената, укрепление суверенитета штатов и т. п. Так представляли "революцию 1800 года" в Вирджинии, так подчас говорил и сам Джефферсон.
Но Вирджиния - это только часть союза, а ее "старая гвардия" - лишь небольшой сегмент в политическом спектре республиканской партии. Гораздо влиятельнее в ней умеренное течение, к которому принадлежали Мэдисон, Галлатин, Р. Ливингстон, Т. Маккин, А. Даллас и многие другие. Они никогда не выступали против сильной центральной власти как таковой, и лишь эксцессы федералистов оттолкнули их от партии Вашингтона. Рассматривая само пребывание у власти Джефферсона как достаточную гарантию исправления накопившихся ошибок, они не помышляли об изменении конституции или каких-либо других радикальных мерах. "Признаюсь, что мне не нравится, когда трогают установленную систему или форму правления, - заявлял, например, Маккин, - и скорее примирюсь с небольшими изъянами в них, чем рискну пустить все под откос. Я не желаю новых революций, а стремлюсь лишь к спокойствию и миру".
Умеренной политикой они рассчитывали привлечь на свою сторону рядовых федералистов и тем самым обеспечить абсолютное преобладание своей партии. Эти настроения выражал Галлатин в рекомендациях президенту: "Для окончательного утверждения тех республиканских принципов, за которые мы успешно боролись, чрезвычайно важно, чтобы они опирались не на зыбкое меньшинство, а на широкое народное основание. Поэтому лучше вызвать неудовольствие наших политических друзей, чем предоставить непримиримым врагам свободного правления склонить массу федералистских граждан на свою сторону".
Это было созвучно идеям самого Джефферсона. Он всегда считал, что почти все федералисты в душе республиканцы и теперь, когда дурман рассеялся, а подлинные взгляды его, Джефферсона, стали известны, заблудшие души вернутся в отчий дом республиканизма. "Когда они изучат подлинные принципы обеих партий, то, думаю, найдут мало различий.., - рассуждал он. - Если мы сумеем найти такую линию поведения, которая сможет умиротворить честных людей из тех, кого называли федералистами, и воздать по справедливости всем остальным, то, я надеюсь, нам удастся стереть или, скорее, слить названия "федералистов" и "республиканцев". Джефферсон делал исключение лишь для кучки "неизлечимых" во главе с Гамильтоном: "По ним тоскует сумасшедший дом", и "я не желаю ничего, кроме их вечной ненависти". Первое, что сделал Джефферсон, когда стал президентом, это распорядился произвести тщательный досмотр всех бумаг казначейства. Ничего компрометирующего Гамильтона не обнаружили, но для президента это было лишним доказательством коварной изворотливости экс-казначея. Лишь много лет спустя, после смерти Гамильтона и незадолго до своей собственной, Джефферсон признает, что его старый враг был человеком "бескорыстным, честным и благородным во всех своих личных делах". При жизни мировая с ним совершенно исключалась.
Избранная линия поведения предусматривала умелое маневрирование, тщательную дозировку реформ и сохранения старого. "Мы будем продвигаться постепенно, взвешивая наши шаги в соответствии с тем впечатлением, которое они, на наш взгляд, производят". Эти слова из письма Мэдисону могут служить эпиграфом ко всей истории первого президентства Джефферсона.
Первым серьезным испытанием стал вопрос о назначениях. Уже выбор кабинета выявил осторожность президента и его заботу о поддержании регионального баланса в правительстве. Федералисты предрекали правление вирджинских радикя-.лов, но таких в кабинете не оказалось. Дж. Мэдисон, самый умеренный из вирджинских республиканцев, стал государственным секретарем, Г. Дирборн из Мэйна - военным министром, балтиморский торговец Р. Смит - военно-морским министром, Л. Линкольн из Массачусетса - генеральным прокурором. Джефферсон оставил Р. Кинга послом в Лондоне, а двух бывших федералистов - Р. Ливингстона и Ч. Пинкни направил послами, соответственно, во Францию и Испанию. Единственным спорным назначением было выдвижение яростного критика гамильтоновской системы Альберта Галлатина на пост генерального казначея. Но и он на поверку оказался вполне благонадежным.
Подавляющее большинство государственных должностей занимали федералисты, но Джефферсон дал понять, что поголовной чистки не будет. "Отстранение от должности на основании одних только политических принципов, - писал он сразу после вступления в должность Мэдисону, - оттолкнет от нас наших новообращенных и предоставит опору главарям, которые сейчас стоят в одиночестве". Он не собирался назначать новых федералистов, но надеялся, что отставки, смерти, увольнения по некомпетентности постепенно и безболезненно освободят места для республиканцев. Скоро выяснилось, что процесс естественной чистки протекает слишком медленно, а изголодавшиеся по добыче республиканцы усиливали нажим на президента, требуя очистить "авгиевы конюшни" госаппарата от федералистского зловонья. "Занятие освободившихся должностей было одной из привилегий, ожидаемых друзьями нового порядка вещей", - напоминал Джайлз, а с ним другие. Тогда Джефферсон стал придерживаться принципа распределения должностей между партиями в соответствии с их долей в конгрессе. Политика назначений варьировалась от штата к штату: больше всего смещений было на Юге, меньше всего - в северо-восточных штатах. Но и при этом Джефферсон не занимался чисткой в полном смысле слова. За все 8 лет своего президентства из 433 чиновников, назначаемых президентом, он сместил лишь 109 человек.
Джефферсон подходил к отбору чиновников очень серьезно, считая, что "достоинство и репутация администрации зависят от ее назначений не меньше, чем от политики". Здесь открывалась идеальная возможность испытания на практике его концепции "аристократии талантов". И он следовал ей, требуя от соискателей в первую очередь образованности. Но не только: нужны были еще и репутация, и вес в обществе. Идеальной кандидатурой на пост губернатора Луизианы представлялся ему, например, некто Самптер - "безупречный во всех отношениях, насколько вообще можно пожелать. Здравый ум, положение в обществе, знание мира, богатство, свободомыслие, знакомство с французским языком...".
Одного образовательного критерия было достаточно, чтобы предельно сузить круг претендентов. Не удивительно, что люди, выбираемые Джефферсоном из числа республиканцев, по социальному положению мало чем отличались от своих федералистских предшественников. Это были все те же "богатые и родовитые" - на 30% крупные землевладельцы, на 20- торговцы, на 18% - юристы. Некоторое сокращение доли торговцев и юристов по сравнению с президентством Адамса компенсировалось увеличением доли плантаторов, в чем проявлялась особенность джефферсоновской демократии.
Энергичнее всего Джефферсон принялся за суды - последний оплот федералистов. Они традиционно придавали судам особое значение как конечному барьеру на пути демократии. Их монополия была усилена законом 1801 года, который расширил и централизовал судебную систему. Адамс утвердил назначение нового, поголовно федералистского судебного персонала в последний вечер своего правления, откуда и пошло прозвище "полуночных судей". Тогда же маститый вирджинский федералист Джон Маршалл был назначен председателем Верховного суда. Федералисты готовились "к резкому порыву встречного ветра, - пояснял Гавернир Моррис, - и можно ли их осуждать за то, что они бросили несколько якорей, чтобы удержать свое судно во время бури?"
Джон Маршалл
Федералистские суды попортили немало крови республиканцам, особенно во время истерии 1798-1799 годов, и потому ортодоксальная республиканская позиция в этом вопросе была непримиримой. "Революция не завершена до тех пор, пока этой сильной крепостью владеет враг.., - гремел Джайлз, - ничто не исправит порочную систему, кроме абсолютной ее ликвидации, удаления нынешних должностных лиц и создания новой системы". Судьи назначались президентом пожизненно и могли быть смещены лишь в результате сложной процедуры импичмента, то есть особого расследования конгресса. Рьяные республиканцы требовали поставить их в полную зависимость от конгресса.
Джефферсон слишком уважал независимость судебной власти и слишком хотел мира, чтобы с порога бросаться в лобовую атаку на хорошо укрепленные федералистские суды. Для этого потребовалось бы принятие специальных поправок к конституции - дело хлопотливое и рискованное. Он поступил проще: предложил сократить количество федеральных судов якобы ввиду их незагруженности. И кто знает, пошел ли бы президент дальше, если бы Верховный суд вскоре не бросил ему открытый вызов.
Четверо мировых судей округа Колумбия из числа "полуночных" во главесУ. Марбури, чьи патенты президент отказался признать действительными, Обратились в Верховный суд с просьбой опротестовать это решение и предписать госсекретарю Мэдисону выдать им патенты. Маршалл не побоялся принять дело к рассмотрению. Федералисты, писал в тот же день Джефферсон Дж. Дикинсону, "отступили в суды, как в крепость.., и с этой батареи будут громить все завоевания республиканизма".
Маршалл объявлял войну в надежде на раскол республиканцев, но добился обратного - президент принял вызов и подключился к кампании в конгрессе за отмену судебного акта 1801 года. Даже при поддержке Белого дома этого удалось добиться с большим трудом: отмена закона вызвала крайнее озлобление федералистов и глухое недовольство умеренных республиканцев.
В итоге Маршалл формально уступил президенту, признав в данном случае невозможность обязать государственного секретаря подчиниться. Но в этом же впоследствии ставшем знаменитом деле "Марбури vs Мэдисон", изощренно используя аргументацию, развитую Гамильтоном в процессе "Рутгерс vs Ваддингтон" и 83-м номере "Федералиста", Маршалл одержал исторически более важную победу - окончательно доказал право пересмотра любого закона Верховным судом.
Отмена судебного акта 1801 года и дело "Марбури vs Мэдисон" зафиксировали примерно равное соотношение сил между федералистским Верховным судом и республиканским Белым домом. Обе стороны сочли за благо воздерживаться от крайних мер. Впоследствии только дважды с большими опасениями Джефферсон через республиканцев конгресса прибегнул к попытке изгнать федералистских судей единственно возможным конституционным путем импичмента. Первый раз с выжившим из ума судьей Пикерингом из Нью - Гемпшира это удалось, но в другом, гораздо более серьезном случае с членом Верховного суда С.Чейзом - самым неистовым из федералистских судей, вынесшим смертный приговор Джону Фрайсу, - президент потерпел полное поражение.
Тем и закончилась борьба Джефферсона с судебной системой. Ее независимость, полномочия и даже личный состав, по существу, оказались нетронутыми. Лишь в отставке Джефферсон обрушил на нее всю свою неизлитую ненависть. "Судебная власть Соединенных Штатов, - писал он через пятнадцать лет после оправдания Чейза, - это коварный корпус саперов и минеров, постоянно ведущих подкоп под основания нашей федеральной системы".
Как ни удивительно, но именно сердцевина системы Гамильтона - финансы, государственный долг, банки - вызвала у Джефферсона меньше всего затруднений. Фундирование государственного долга и принятие долгов штатов как злободневные проблемы давно уже, казалось современникам, принадлежали прошлому и воскрешать их было бы политическим донкихотством. Как ни мучился Джефферсон собственной непоследовательностью, реалист в нем ясно понимал, что демонтаж финансовой системы чреват серьезнейшим расстройством экономики и неисчислимыми политическими осложнениями.
"Когда государство только что утверждалось, - открылся он в весьма примечательном письме Дюпону в начале 1802 года, - была возможность удержать его на истинных принципах, но узко английские, полуграмотные идеи Гамильтона разрушили эту надежду в зародыше. Мы можем в пятнадцать лет выплатить его долги, но никогда не сможем избавиться от его финансовой системы. Оскорбительно укреплять принципы, которые я считаю неисправимо порочными, но этот грех навязан нам первоначальной ошибкой. В других сферах нашего государства мы, надеюсь, сможем постепенно ввести правильные принципы и сделать их привычными". Далее следует излюбленный афоризм: "То, что практично, зачастую должно управлять чистой теорией".
Даже банки - эти злые демоны республиканизма, вокруг которых было произнесено так много страшных слов и торжественных заклятий, - ликвидировать оказалось непрактично. Крупная буржуазия северо-востока уже не могла без них обойтись, а президент отнюдь не собирался изгонять "менял" из храма. Напротив, эти небогоугодные заведения можно было с успехом использовать для укрепления влияния республиканской партии среди капиталистов. "Я решительно за то, чтобы сделать все банки республиканскими путем распределения вкладов между ними в соответствии с их поведением, - наставлял Джефферсон Галлатина. - Для безопасности республиканизма важно отделить торговый интерес от врагов этого интереса и сделать его другом республиканизма. Торговец - это республиканец по своей природе..." Он, оказывается, не хуже Гамильтона понимал, что буржуазной республикой нельзя править без поддержки капиталистов.
Но вирджинец далеко превосходил своего противника в понимании значения и владении искусством объединения разнородных экономических и политических интересов под эгидой одной партии, В этом смысле Джефферсона по праву можно считать первым американским партийным лидером современного толка. Весь его курс был направлен на расширение базы своей партии, превращение ее из чисто аграрной в аграрно-торгово-промышленную. Не случайно уже в своем первом ежегодном послании конгрессу Джефферсон, порывая с былым аграрным романтизмом, назвал фермерство, мануфактуры, торговлю и судоходство "четырьмя опорами нашего благосостояния".
Администрация Джефферсона не только сохранила имевшиеся банки, но и создала два новых - в Вашингтоне и Новом Орлеане. Общее количество банков выросло с 30 в 1801 году до 90 в 1811 году. В отношении Банка Соединенных Штатов Джефферсон таил былую неприязнь, по-прежнему считая его "непримиримо враждебным к принципам и форме нашей конституции", способным "в критический момент опрокинуть государстве". Но он был готов примириться и с его существованием, покуда мог продолжать жаловаться и обличать его.
В целом, оценивая то, как распорядился Джефферсон федералистским наследием, трудно не согласиться с выводом уже упоминавшегося Ч. Бирда: "Даже если федералисты действительно заключили бы предвыборную сделку с Джефферсоном, они не смогли бы добиться от него более определенного признания тех интересов, которые они представляли. Замышлял ли он когда-нибудь всерьез войну с огромным влиянием капиталистов, которое столь усердно осуждал, пришел ли позднее к пониманию тщетности такой кампании или же обнаружил, насколько легче использовать, чем разрушать, - все это дает богатую пищу для размышлений. Как бы то ни было, непосредственный результат, независимо от мотивов его политики, остался тем же".
Сказанное не означает, что перемен не было вовсе. Джефферсон и Галлатин вытащили из основания финансовой системы федералистов несколько заметных, но не самых существенных кирпичиков. Сокращение налогов и выплата государственного долга - здесь они должны были и могли себе позволить быть последовательными. Галлатин подсчитал, что для выплаты государственного долга в обозримом будущем - в течение 16 лет потребуется выделять ежегодно 7,3 миллиона долларов. Общий доход государства составлял к этому времени 10,6 миллиона, из них 9,5 миллиона давали таможенные сборы, а 650 тысяч - внутренние налоги, главным образом гамильтоновское обложение спиртных напитков. Ненавистный налог оставлять было нельзя, но без него и остальные не имели смысла - содержание инспекторов обошлось бы дороже.
Сокращение, а затем и почти полная ликвидация прямых налогов были очень умелым тактическим ходом. Именно возмущение налогами привело республиканцев к власти, и никакая другая мера в глазах фермерства не могла лучше доказать последовательность партии, преданность ее аграриям. "Какой фермер, ремесленник или работник видит когда-либо сборщика налогов Соединенных Штатов?" - мог с гордостью спросить Джефферсон в своем втором инаугурационном обращении в 1805 году. А стоило это не так уж дорого, особенно если учесть, что главный источник доходов - таможенные сборы - приносил все больше.
Сложнее обстояло дело с государственным долгом. Его форсированная выплата параллельно с ликвидацией налогов обрекала государство на голодный паек в 2,6 миллиона долларов. Это означало режим жесточайшей экономии. Государственный аппарат был несколько сокращен, ликвидированы некоторые второстепенные представительства за границей, а главное - урезаны государственные расходы на армию и флот. Вместо обычного уровня, существовавшего при федералистах, - в мирное время три миллиона долларов - они получили теперь в два раза меньше и обходились стране менее чем в 33 цента на душу населения.
Меры эти обладали двойным преимуществом: популярностью и идейной последовательностью, они не ущемляли непосредственных материальных интересов буржуазии и фермерства. Мирная, безоружная республика, главная сила которой в свободе и добродетелях граждан, - прекрасный джефферсоновский идеал, по сей день вдохновляющий в Соединенных Штатах тех, кто борется за демократизацию внешней и внутренней политики страны. - "Мудрое и бережливое правление" было рассчитано только на мир, который, как казалось Джефферсону, воцарился в Европе после амьенского договора между Францией и Великобританией. "Этот договор устраняет единственную опасность, которой нам следует бояться, - провозглашал Джефферсон. - Теперь мы можем без риска продолжать ликвидировать ненужные затраты, облегчать бремя граждан и укреплять принципы свободного правления". Джефферсон признавал, что вероятность войны нельзя исключить совершенно, но "истинные принципы не могут оправдать обложения налогами труда наших сограждан в целях накопления казны для войн, которые случатся неизвестно когда". Но можно ли было закрывать глаза на опасность войны?
"В то время, когда население было невелико, разбросано и окружено дикими и цивилизованными врагами, - писал известный американский историк Генри Адаме, - когда Миссисипи и Атлантическое побережье до самого Сент-Мэри находились в руках все еще мощной Испании, когда английские фрегаты захватывали американских матросов сотнями, а Наполеон Бонапарт, по слухам, уже купил Луизиану, когда Нью-Йорк мог стать добычей любого линейного корабля и не было ни единой дороги, чтобы подвезти даже легкие орудия к Великим озерам или пограничным крепостям, - в такое время 60 центов с каждого американца вряд ли были дорогой ценой за защиту от опасностей, серьезность которых подтвердило само время".
Судьба милосердно избавила Джефферсона от решающего испытания жизненности его заветного мирного идеала. В 1812 году, вовремя президентства Мэдисона, грянула война с Англией, и тогда стране пришлось дорого заплатить за прекраснодушные упования своего предыдущего президента.
Впрочем, во всей полноте этот идеал так и не был воплощен в жизнь. Через несколько месяцев после прихода Джефферсона к власти США оказались в состоянии войны с пиратскими государствами Северной Африки, которые заломили непомерную цену за то, чтобы Североамериканская республика могла вести торговлю в этом районе. Морская война, длившаяся четыре с лишним года, потребовала мобилизации всего военно-морского флота. Закончилась она полной победой американского оружия и частичным поражением режима экономии. Расходы военно-морского министерства к 1806 году подскочили почти вдвое и вынудили администрацию прибегнуть к налогам. За "триполитанской" войной последовали немалые дополнительные расходы на покупку Луизианы и эмбарго, в свою очередь повлекшее за собой огромные финансовые потери.
Джефферсону везло. Успеху его планов национального примирения во многом способствовала "передышка" в европейских войнах, продолжавшаяся с весны 1801 до лета 1803 года. Впервые за последние десять лет внешнеполитические вопросы не вклинивались во внутреннюю политику, раскалывая классы и партии и отвлекая внимание от внутренних задач. Позабыв на время о политической междоусобице, американцы всецело предались сугубо мирным занятиям: бурно развивалась торговля и сельскохозяйственное производство, росли города.
Капиталисты восточных штатов, в прошлом опора федералистов, приспосабливались к новой власти, привечаемые бывшими "якобинцами". "Торговцы и промышленники, - констатировала одна из федералистских газет, - пребывают в спокойствии, считая, что все не так плохо, как ожидалось". Республиканцы тоже пожинали плоды процветания: в результате выборов в конгресс 1802 года доля федералистов в нем сократилась до одной четверти. Господство республиканцев было теперь подавляющим, а престиж президента высок, как никогда.
Обстановка, наконец, позволила, и Джефферсон дал народу все то, чего тот, по его мне