"Новый курс" - кратчайшая дорога в Белый дом

I

Холодной кризисной зимой 1930/31 года положение в стране становилось отчаянным: количество безработных приближалось к десяти миллионам, а за каждым из них стояла семья. Десятки миллионов обездоленных людей. Нет слов, чтобы описать их бедствия. Послушаем современного буржуазного историка А. Шлезингера, который едва ли заинтересован в сгущении красок: "И вот поиски работы - сначала энергичные и с надеждой, затем мрачные, потом отчаянные. Длинные очереди перед конторами по найму, глаза, напряженно ищущие слов надежды на меловых досках, бесконечный обход предприятий, ожидание целыми ночами, чтобы первому получить работу, если она будет утром. И неумолимые слова, короткие, безличные, скрывающие страх: "Рабочие не нужны...", "Нам не нужен никто...", "Проходи, Мак, проходи...".

Поиски продолжаются, одежда превращается в лохмотья, обувь расползается. Газета под рубашкой спасает от мороза, картон утепляет стельку, вата в носках ботинок смягчает ходьбу по улицам, рогожа, намотанная на ступни, облегчает долгие часы стояния у фабричных ворот. А тем временем сбережения семьи тают. Отец растерял свою бодрость, он многие часы проводит дома, раздраженный, виноватый... Мясо исчезает со стола, лярд заменяет масло, отец выходит на улицу все реже, он ужасно тих... Тени сгущаются в темных, холодных комнатах, отец зол, беспомощен и полон стыда, исхудавшие дети все чаще болеют, а мать, бодрящаяся днем, тихо льет слезы в подушку по ночам"^*.

^* (A. Schlesinger, The Crisis of the Old Order 1919-1933, pp. 173-174.)

На окраинах городов вырастали ужасающие поселки - гувервилли. В жалких лачугах, построенных из ящиков и всякого хлама, в кузовах старых автомашин ютились безработные с семьями. Изможденные люди рылись на свалках и в мусорных ящиках, с затаенным гневом или безучастно просили подаяние. Иной раз они толпились у ворот тюрем, умоляя о ночлеге. Дети падали в обморок на уроках от недоедания, то там, то здесь отчаявшиеся кончали жизнь самоубийством. И бок о бок с голодающей Америкой жило другое общество - по-прежнему по улицам проносились сверкающие машины, магазины ломились от товаров. Бизнес, конечно, не процветал, газеты были полны сообщений о банкротствах, но имущие классы не несли сокрушительных тягот. Они не испытывали материальных лишений, хотя страх заползал и в дома правящей элиты. Страна погрузилась в мрачное ожидание. Правительство бездействовало, "великий инженер" Г. Гувер явно потерпел банкротство.

В штате Нью-Йорк, где насчитывалось много сотен тысяч безработных, губернатор Ф. Рузвельт в первый день вторичного вступления в должность начал действовать. Он отказался от обычной помпы, сопровождавшей избрание губернатора, - иллюминации, плакатов и т. д. Церемония обошлась в 3500 долларов вместо 21 тыс. долларов. Сэкономленные деньги были переданы на общественные работы. Все органы штата получили строжайшее указание ФДР - экономить. Но то была только капля в море.

2 марта 1931 г. колонна безработных, участников "голодного похода", вступила в Олбани. Это были не законопослушные, абстрактные американцы, поклоняющиеся великим теням отцов - основателей республики, непременные ссылки на волю которых появляются в любой речи буржуазного политического деятеля. В столицу штата пришел народ. Оборванные, голодные люди не просили, а требовали, и требовали решительно. Они прорвались в здание легислатуры и заявили: немедленно работы и хлеба. Впервые под сводами старинного зала звучали голоса простого люда. Оторопевшие сначала власти штата быстро опомнились - полиция набросилась на демонстрантов, избивая людей направо и налево. Многие были задержаны, 18 раненых отправлены в больницу.

Поход на Олбани был одним из многих. Практически все столицы штатов страны и сам Вашингтон в то или иное время становились ареной "голодных походов". Массы, очевидно, теряли терпение. Хотя буржуазная пропаганда, как водится в Соединенных Штатах, усматривала везде и всюду руку коммунистов, серьезное недовольство, нараставшее в стране, было порождено американскими условиями. Уильям Аллен Уайт несомненно был прав с классовой позиции буржуа, когда в 1931 году писал: "Эффективная помощь властей безработным - единственный способ избежать баррикад и применения силы будущей зимой, что озлобит рабочих Америки и сделает их революционными на целое поколение". ФДР, несомненно, разделял такую точку зрения. В эти месяцы он часто повторял известное изречение Маколея: "Если вы хотите уцелеть - проводите реформы". Движение безработных, приобретавшее постепенно организованный характер и выходившее за рамки буржуазной законности, подсказывало, где должны быть проведены первоочередные реформы.

В конце марта 1931 года ФДР рекомендовал легислатуре штата создать комиссию по изучению вопроса о введении страхования по безработице. Это вызвало неистовые вопли реакционеров, вновь на Рузвельта посыпались обвинения в социализме.

28 августа 1931 г. легислатура штата Нью-Йорк собралась на чрезвычайную сессию, созванную губернатором. ФДР огласил на ней послание, тщательно подготовлявшееся несколько месяцев. В нем излагались основы его социальной философии, практически вся аргументация, которой пользовался президент Ф. Рузвельт, обосновывая необходимость реформ. "Что представляет собой государство? - говорил ФДР. - Это должным образом учрежденный орган, представляющий организованное общество человеческих существ, созданный ими для взаимной защиты и благосостояния. "Государство" или "правительство" - это только аппарат, посредством которого достигается такая взаимная помощь и защита. Пещерный человек боролся за существование в таких условиях, когда другие люди не только не помогали ему, но даже выступали против него. Однако теперь самый скромный гражданин нашего государства находится под защитой всей мощи и силы своего правительства... Долг государства по отношению к гражданам является долгом слуги по отношению к своему хозяину...

Одна из обязанностей государства заключается в заботе о тех своих гражданах, которые оказались жертвами таких неблагоприятных обстоятельств, лишающих их возможности получить даже самое необходимое для существования без помощи других. Эта обязанность признается в каждой цивилизованной стране...

Помощь этим несчастным гражданам должна быть предоставлена правительством не в форме милостыни, а в порядке выполнения общественного долга"^*.

^* (Цит. по Р. Шервуд, Рузвельт и Гопкинс, т. I, стр. 102-103.)

Ф. Рузвельт предложил создать временную чрезвычайную администрацию помощи в штате Нью-Йорк, ассигновав на ее деятельность 20 млн. долларов. Средства изыскивались повышением на 50 процентов подоходного налога в штате. Предложения ФДР были приняты, и возникла TERA (сокращенно от английского Temporary Emergency Relief Administration). Первым председателем TERA был назначен Д. Страус, а когда он вскоре ушел в отставку, организацию возглавил Г. Гопкинс, его заместитель. Гопкинс проявил громадную инициативу на своем трудном посту, TERA работала гладко, а главное - Г. Гопкинс быстро разглядел основные черты руководства ФДР: подчиненный получал задачу, но при выполнении ее ему предоставлялась почти неограниченная самостоятельность. Он должен был заботиться о претворении в жизнь предначертаний губернатора, детали входили целиком и полностью в компетенцию исполнителя.

Название TERA замелькало на страницах газет. Скоро почти 10 процентов населения штата Нью-Йорк получало от нее помощь. Конечно, она была мизерной - в среднем по 23 доллара на семью в месяц, но эти деньги спасали от голодной смерти. И все познается в сравнении - благотворительные организации в других штатах выделяли на семью 2-3 доллара в месяц. Ньюйоркцы могли почитать себя богачами среди нищих. И в последующие шесть лет TERA в разное время оказала помощь 5 млн. жителей штата, истратив в общей сложности 1155 млн. долларов.

Широкая, по кризисной мерке, помощь в штате Нью-Йорк, оглушительная реклама, которую постарался создать ей ФДР, властно действовали на умы Америки. Рядовой человек не мог не противопоставить распорядительность губернатора бездействию федеральных властей. Ф. Рузвельт тем временем повторял, что помощь нужна в масштабах всей страны. Он выступал на совещаниях губернаторов штатов, перед корреспондентами и просто беседовал с приезжавшими в Олбани. Если штат Нью-Йорк не стал Меккой социального законодательства, то по крайней мере приобрел репутацию исследовательской лаборатории. Руководители страны, подчеркивал ФДР, должны выработать программу "прогрессивную, новую, бесстрашную, но не радикальную".

II

Публично Ф. Рузвельт пока сохранял загадочность сфинкса, стоило завести речь о выдвижении его кандидатом в президенты. Но с января 1931 года во всю силу и по всей стране развернулась кампания в его пользу. Внешне дело представлялось так, что об этом хлопочут почитатели и обожатели ФДР, в действительности он сам из-за кулис руководил стихийной волной энтузиазма, цепко держа в руках все рычаги этой добровольной кампании. Чтобы не встревожить преждевременно политических завистников и конкурентов, ФДР указывал, что остается в силе его заявление, сделанное в конце 1930 года. Тогда он сообщил представителям печати: "Я ни о чем не думаю, кроме исполнения обязанностей губернатора. Я повторяю это, с тем чтобы не было никаких недоразумений. Это относится к выдвижению меня любым кандидатом: национальным или иным на выборах 1932 года". Поверили почти все, даже искушенные редакторы "Нью-Йорк тайме".

Тем временем по всей стране, как по мановению волшебного жезла, стали возникать совершенно новые в американской политической жизни организации - "Друзья Рузвельта". Их члены страстно пропагандировали губернатора штата Нью-Йорк и просто требовали, чтобы сограждане выбрали его президентом. Штаб-квартира бескорыстных добровольцев поместилась на седьмом этаже дома № 331 по Медисон-авеню в Нью-Йорке. Помещение снял Л. Хоу, который организовал здесь центр по агитации за своего любимого ФДР. Нанятые служащие, в основном женщины, трепетали при виде Хоу. Он рвал и метал, установив в конторе потогонную систему работы: страну должен наводнить поток материалов о ФДР. По мнению Хоу, даже сам ФДР был недостаточно активен, он позволял себе иногда отдыхать. Потрясенные сотрудницы слышали, как Луи кричал по телефону губернатору, собиравшемуся ехать купаться: "Езжай, проклятый! Й молю бога, чтобы ты утонул!".

Энтузиазм, как известно, требует резкого напряжения сил и без вознаграждения быстро спадает. "Друзья Рузвельта" требовали денег и денег. Помощники ФДР не видели в этом ничего необычного, политическое рвение в Соединенных Штатах обычно хорошо оплачено, а тот, кто платит, не филантроп, а инвестор, ожидающий сорвать жирный куш с вложенной суммы. Многие представители большого бизнеса щедро финансировали "друзей Рузвельта". Среди тех, кто дал свыше 2 тыс. долларов, были Д. Герард, Д. Кеннеди, Г. Лимен, Г. Моргентау-старший, Л. Штейнгардт, Ф. Уокер, У. Вудин. Эти имена неразрывно связаны с администрацией Франклина Д. Рузвельта...

Помимо Хоу организационные функции взяли на себя Д. Фарли и Э. Флинн. Они установили связь и добились поддержки Рузвельта бывшими членами правительства В.Вильсона. Престарелый полковник Хауз был просто очарован губернатором штата Нью-Йорк и употребил свое значительное влияние для вербовки новых сторонников. К марту 1931 года от штата Массачусетс до штата Вашингтон насчитывалось около 50 клубов "Друзей Рузвельта". Летом 1931 года Д. Фарли объездил почти всю страну, выясняя, что нужно еще сделать для дальнейшей популяризации магического имени Ф. Рузвельта. Он нашел, что буквально повсюду политический климат благоприятен. Народ недоволен Гувером, местные демократические организации, уставшие проигрывать национальные выборы, трепетно надеются, что Ф. Рузвельт принесет победу, а с ней и соответствующие выгоды правящей партии. Завершая поездку, Фарли конфиденциально сообщил ФДР: по возвращении в Нью-Йорк он готов сделать столь восторженное заявление, что "те, кто прочитают его, решат, что я кандидат в сумасшедший дом". Заявление по понятным причинам не появилось - и без того хлопот хватало.

Взбунтовался А. Смит. Он давно с завистью смотрел за политическим ростом своего преемника в Олбани. В 1931 году, когда один корреспондент стал допытываться о его отношении к ФДР, Смит взорвался. Он вскочил и, топая ногами, закричал: "Черт возьми, с тех пор, как он стал губернатором, он не консультировался со мной ни о чем! Он следовал дурным советам из враждебных мне источников! Он игнорировал меня!..". Кульминационным пунктом враждебности Смита было его заявление, что он собирается выдвинуть свою кандидатуру в президенты. Хотя после провала в 1928 году он не имел шансов на успех, тем не менее раскол голосов на конвенте партии был бы возможен. Сторонники Смита, а их все еще оставалось немало, открыли злобную кампанию под лозунгом "Остановить Рузвельта!".

Почти одновременно, на рубеже 1931 и 1932 года, могущественный газетный король У. Херст высказался за избрание президентом того, кто во главу угла поставит: "Америка прежде всего!". Херстовские газеты напомнили, что Ф. Рузвельт в 1919-1920 годах ратовал за вступление в Лигу наций и поэтому не подходит как кандидат в президенты. Если Смитом двигали главным образом личные мотивы и его все же можно было победить на конвенте, то бороться с Херстом было значительно труднее. Он считался принадлежащим к демократической партии. Его газеты читали миллионы американцев; в бесчисленных статьях херстовская печать доказывала, что тяжесть кризиса объясняется тем, что должники США - державы блока Антанты периода первой мировой войны - не платят долгов Соединенным Штатам. В этих условиях ФДР не мог больше сохранять молчание, нужно было высказаться по всем национальным проблемам. В случае промедления вся подготовительная работа пойдет прахом.

22 января 1932 г. Ф. Рузвельт официально заявил, что он выставляет свою кандидатуру на пост президента. И сразу стали нагромождаться трудности.

III

В конце января 1932 года Ф. Рузвельт через посредника попытался убедить У. Херста поддержать его. Он доверительно сообщил газетному магнату, что теперь стоит против любой связи Соединенных Штатов с Лигой наций. 31 января херстовская "Нью-Йорк америкэн" опубликовала ответ: "Если мистер Рузвельт хочет сделать заявление, что он также не интернационалист, то он должен сказать это всем публично, а не частным образом только мне... Он должен публично заявить, что изменил свое мнение и теперь стоит за сохранение нашей национальной независимости, завоеванной нашими предками, что теперь он против вступления в Лигу наций или Международный суд... Если он не хочет публично высказать свое мнение, потому что боится нанести вред своей кандидатуре, тогда, конечно, он не имеет мужества, в то же время, если частным порядком он хочет быть хорошим - и нашим и вашим, точнее, хорошим для одних и Иудой для других, - тогда, конечно, он недостоин ни общественного, ни личного доверия"^*. Херст указал, что в президенты годится Д. Гарнер, уроженец юга, лидер демократов в палате представителей.

^* (С. Beard, American Foreign Policy in the making 1932-1940, Jale University Press, 1958, pp. 73-74.)

Примерно в это время за ФДР взялся и У. Липпман. Он напечатал в "Нью-Йорк геральд трибюн" серию статей о нем, выразив настроения буржуазных либералов. По мнению видного публициста, ФДР достаточно доказал умение уклоняться от точных заявлений, ибо он "принадлежит к новой, послевоенной школе политиков, которые не считают необходимым формулировать свои взгляды, если только их к этому не вынудят". Куда склонялся ФДР - влево или вправо, честно сознался Липпман, он определить не мог. "Дело в том, - извинялся публицист, - что Франклин Д. Рузвельт в высшей степени импульсивный деятель, без твердой хватки в государственных делах и без глубоких убеждений... Он приятный человек, со склонностью к филантропии, однако вовсе не опасный враг чего-либо. Он слишком любит быть приятным... Франклин Д. Рузвельт вовсе не крестоносец. Он не народный трибун. Он не враг людей богатства. Он просто приятный человек, который, не имея на то данных, очень хотел бы стать президентом"^*.

^* (W. Lippman, Interpretations 1931 -1932, N. Y., 1932, pp. 257-259.)

Выступления партийного коллеги Херста и собрата либерала Липпмана были очень неприятны. Что касается второго, то ФДР не мог ничего придумать. Газетам вольно писать все, что вздумается! Фарли дал конструктивный совет: не читать гадких статей Липпмана по утрам, чтобы не портить настроения на весь день, а оставлять их на вечер. Рузвельт сознался, что он своим умом уже дошел до этого, "в результате сегодня утром я встал, не отдохнув, всю ночь не смог сомкнуть глаз". Для прессы Херста домашние средства не подходили. "Препаршивый удар, - сказал Хоу Рузвельту, - тебе нужно выступить с публичным заявлением до начала кампании, ибо они поднимут страшный шум". Впервые с 1920 года ФДР пришлось обратиться к внешней политике, до тех пор он избегал конкретно говорить о ней.

В те годы в Соединенных Штатах превалировали "изоляционистские" настроения, умело подогревавшиеся правящими кругами. Частично они восходили к вековечным традициям американской буржуазии - греть руки у огня заокеанских пожаров, в известной степени питались воспоминаниями о поражений Вильсона в Версале. Они обычно объясняются официальной американской историографией и тем, что Соединенные Штаты якобы миролюбивая страна, с распростертыми объятиями встретившая наступление эры пацифизма, охватившей мир в двадцатые годы.

Эти рассуждения, конечно, не вскрывают главной причины: при тогдашнем соотношении сил в мире, громадном экономическом преобладании США американский империализм считал целесообразным мирную экспансию. Хотя кризис многое изменил, уже в это время началась подготовка к новой вооруженной схватке, в начале 1932 года инерция еще была сильна. "Изоляционизм" пока отвечал интересам американских монополий и совершенно по иным мотивам безусловно поддерживался народом. По требованию Херста или без него идти наперекор течению означало бы подписать себе политический смертный приговор.

2 февраля, выступая в Нью-Йорке, Рузвельт ответил Херсту. Он со всех точек зрения проанализировал деятельность Лиги, которая "стала местом для политического обсуждения исключительно европейских национальных трудностей. В этих обсуждениях США не должны принимать участия... Я против вступления Америки в Лигу наций". Коснувшись проблемы союзнических долгов (в связи с кризисом европейские должники прекратили выплату долгов США), ФДР строго заметил: "Европа должна нам. Мы ей не должны. Поэтому мы должны созвать конференцию должников у нас, а не в Европе и потребовать соглашения". В заключение своей речи он сказал: "Высший идеал Америки требует, чтобы в строгом соответствии с принципами Вашингтона мы сохранили нашу свободу на международной арене и в то же время предложили руководство бедствующему человечеству"^*.

^* (Официальным собранием трудов Ф. Рузвельта в США является тринадцатитомная публикация "Государственные документы и выступления Франклина Д. Рузвельта", начавшая выходить в 1938 году под редакцией самого ФДР и С. Розенмана. В предисловии к первому тому Розенман писал, что печатается не все, а "выбираются те материалы, которые наиболее ясно показывают основные линии его политики и цели". Приведенные отрывки из речи 2 февраля 1932 г. в публикацию не включены, в ней дана только вводная часть этой речи, где содержатся аналогичные, но значительно более мягкие аргументы. ("Public Papers and Addresses of Franklin D. Roosevelt", vol. 1, N. Y" 1938, p. 157).)

Перемена фронта вызвала небольшую бурю среди интернационалистов и уже немногочисленных почитателей В. Вильсона. Они не были очень опасны. Куда более важным было то, что Херст отныне поддерживал его кандидатуру. Внимание американского народа всецело занимало собственное бедственное положение, и Ф. Рузвельт решил вообще не касаться проблем внешней политики, если не считать общих фраз и обсуждения тарифов. Республиканцы также тщательно избегали затрагивать внешнюю политику. Лидеры обеих партий молчаливо соглашались, что заниматься внешними делами, когда на руках кризис, - непозволительная роскошь.

IV

Аналитическое мышление юриста Розенмана было бесконечно ценно для Рузвельта. Розенман тщательно взвесил все. Получалось неважно. Советники ФДР, работавшие в Олбани, неплохо разбирались в делах штата. Но предстояло завоевывать всю страну. Нужен был иной подход, если не качественный, то количественный, более широкий взгляд на национальные проблемы, а не со специфической точки зрения ньюйоркцев. Кандидату требовались обширные знания. Розенман не переоценивал ни себя, ни своих коллег. Собственное бессилие подсказало выход.

Как-то вечером он затеял необычный разговор с Рузвельтом. "Пришло время, - сказал Розенман, - собрать последние данные о бедах нашей экономики и выяснить, что делать с ней. Если бы вас выдвинули кандидатом завтра, а через десяток дней вам предстояло отправиться в предвыборное турне, положение оказалось бы необычайно трудным. У вас не было бы хорошо выработанной и продуманной положительной программы". ФДР не мог не согласиться, но кто может помочь советом? Розенман решительно отверг промышленников, финансистов и политиков.

"Все они, - убеждал он ФДР, - не смогли придумать ничего конструктивного, чтобы разобраться в нынешнем бедственном положении. Я думаю так: почему бы нам не обратиться в университеты? Вы уже получили немало полезного от профессоров. Я думаю, что они не испугаются наметить новые пути только потому, что эти пути новы. Они не связаны рутинным образом мышления, а это, на мой взгляд, самое важное"^*.

^* (S. Rosenman, Working with Roosevelt, p. 57.)

Рузвельт горячо ухватился за идею. Они договорились о том, что профессоров предупредят о строжайшем соблюдении секретности; гласность на этом этапе может только повредить. Кроме того, им предстояло работать безвозмездно, единственный побудительный мотив - быть свидетелем того, как любимые воздушные замки оденутся в гранит, если ФДР будет избран. Для настоящего интеллигента, собственно, и не нужно иного вознаграждения. Что касается выбора университета, то ближе всего был Колумбийский университет, куда и обратился Розенман, уже знавший там многих профессоров.

Организационную сторону работы группы взяли на себя Розенман и партнер ФДР по юридическим делам в двадцатые годы О'Коннор. Интеллектуальным руководителем стал профессор уголовного права и процесса Р. Моли, консервативный реалист по своим взглядам, не упускавший ни одного случая, чтобы посмеяться над сторонниками реформ - идеалистами. Р. Моли никогда не был способен оценить реализма идеалистов. Он подобрал и остальных членов группы. По проблемам сельского хозяйства советы давал профессор Р. Тагвелл; экспертом по денежному обращению и кредиту выступал профессор А. Берли. Эти пять человек, хотя они постоянно привлекали и других специалистов, составили группу интеллектуальных наставников кандидата. Сначала они шутливо именовали себя "тайным советом", затем за ними укрепилось название "мозгового треста", которое вошло в историю.

Профессора Р. Тагвелл и А. Берли пришли в "мозговой трест" с относительно четкими идеями о причинах кризиса и способах их устранения. Тагвелл, которому в 1932 году шел сорок второй год, прошел обычную эволюцию буржуазного либерала. В молодости он верил в радикальные идеи, в двадцатые годы, оставив заблуждения юности, стал присматриваться с позиций расчетливого буржуа к американской промышленности и сельскому хозяйству. Его возмущали хаос и бесплановость в экономике, единственным светлым пятном в истории ее был "социализм в Америке периода войны", то есть когда в 1917-1918 годы работало управление военного производства. В 1927 году Тагвелл вместе с несколькими учеными-экономистами посетил Советский Союз. На него произвела громадное впечатление советская плановая экономика. Сравнивая положение в СССР и США, он заключил: "Россия скорее осуществит цель - необходимое для всех, а не роскошь для немногих, чем наша собственная конкурентная система".

Он считал, что кризис в США - закономерный результат развития американской экономики, его нельзя смягчить, не внеся крутых изменений в методы правления в США. Будущее, писал он в 1932 году, за плановым хозяйством. "В России мы уже видим будущее, наше настоящее находится в жесточайшем контрасте с ним; американские политики, теоретики и богачи, кажется, нарочно сговорились спровоцировать бунт сверхтерпеливого народа". Он настаивал: "Мы можем приступить к экспериментам, и мы должны пойти на них, пока еще не поздно. В противном случае у нас наверняка разразится революция". Тагвелл был ее противником, подчеркивая: "Либералы хотят перестроить станции, не прекращая движения поездов. Радикалы хотят взорвать станцйй, остановив все движение, пока не будет сооружена новая транспортная система".

Если бы выбор стоял только так - коммунизм или свободное предпринимательство, писал он, "тогда экспериментатору решительно нечего было делать. К счастью, дело так не обстоит". Основным звеном в цепи реформ профессор считал восстановление покупательной способности, прежде всего фермеров, давно страдавших от "ножниц" цен между сельскохозяйственными и промышленными товарами.

Тридцатишестилетний А. Берли усматривал главную беду Америки в чрезвычайно высокой концентрации в промышленности. По его подсчетам, 6 тыс. директоров различных компаний практически контролировали все производство в США. Это вело к застою, "система корпораций" немногим лучше феодализма, сковывавшего производительные силы общества. Берли сосредоточил свое внимание на социальных последствиях монополизации. По его мнению, крупные монополисты давно перестали заботиться только о выплате дивидендов и ведении хозяйства, они рвутся к власти, они "больше похожи на принцев и министров, чем на предпринимателей и торговцев". Их мотивы легче понять, изучая царствование Александра Македонского, чем экономические теории Адама Смита. Берли был вовсе не против крупного бизнеса как такового, но он считал, что князей экономики нужно поставить под контроль государства, ибо бесконечная война в их среде всех против всех, убийственная конкуренция ввергли страну в пучину кризиса.

Если не будут проведены эти реформы, писал Берли, "в течение сравнительно короткого времени, скажем двадцати лет, американская и русская системы будут очень похожи друг на друга. Нет большой разницы, руководится ли вся экономика комитетом комиссаров или небольшой группой директоров". Он видел будущее для США в том, чтобы создать "чисто нейтральную технократию", ведущую экономику на основе "коллективизма без коммунизма".

С таким идейным багажом профессора явились в Олбани и разложили его перед ФДР. По нескольку раз в неделю в кабинете губернатора собирались члены "мозгового треста". Почти всегда засиживались до последнего поезда в Нью-Йорк, иногда за спорами пропускали поезд и оставались ночевать в Олбани. Процедура совещаний установилась как-то сама собой. Тагвелл и Берли выдвигали все новые и новые идеи, О'Коннор обрушивался на них с позиций здравого смысла, Розенман действовал в качестве адвоката дьявола, а Моли умело направлял дискуссию. Когда возникал какой-либо специальный вопрос, из Нью-Йорка привозилась к обеду очередная жертва и вот что происходило дальше, по словам Р. Моли:

"Беседа за столом была приятной, обычной и, как правило, бессодержательной. Но стоило нам перейти в кабинет рядом со столовой, как пустой болтовне приходил конец. Рузвельт, Сэм или я задавали вопрос приглашенному, и он подвергался тщательной (идейной) стрижке. Губернатор одновременно был учеником, прокурором и судьей. Он слушал гостя несколько минут с напряженным вниманием, а затем прерывал его вопросом, острота которого характерно маскировалась поистине анекдотичным согласием с точкой зрения говорившего. Конечно, спустя короткое время и мы все наседали на гостя. Однако точные вопросы Рузвельта были ударами вечернего метронома. Интервалы между ними все сокращались. Сами вопросы становились все ближе к делу, все более глубокими - верный показатель того, сколько он уже изучил на протяжении вечера. К полуночи, когда приходило время бежать на нью-йоркский поезд, Сэм, Док (О'Коннор) и я были в изнеможении, гость (который в большинстве случаев не понимал, что его выжали, как лимон) обычно выглядел порядочно измотанным, а губернатор, презрев дальнейшие вопросы, энергично высказывался по существу обсужденных проблем, резкими взмахами мундштука подчеркивая важнейшие положения"^*.

^* (R. Moley, After Seven Years, N. Y., 1939, pp. 20-21.)

Члены "мозгового треста" были удовлетворены работой с Рузвельтом. Он оказался очень способным учеником, схватывал новые идеи на лету. Одно это уже достаточно вознаграждало профессоров за их самоотверженный труд. Им представлялось, что ФДР в целом разделяет высказанные ему мысли. Он быстро понял объяснения о разрыве между покупательной способностью масс и производительным