Взлет и падение "синего орла"

I

Семья Рузвельта заняла Белый дом, как будто она вернулась в родной очаг. Франклин и Элеонора прекрасно знали резиденцию президента с дней юности, для детей просторный дом не был непривычным - они выросли в громадных комнатах Гайд-парка. Со времен Теодора Рузвельта Белый дом никогда не видел такого оживления, с тех пор в нем никогда не резвились дети. Ужасающе формальная атмосфера царила при Гувере, который страдал на торжественных обедах, уставал на приемах и ненавидел концерты. Теперь все преобразилось: мрачный склеп, где говорили вполголоса, превратился в жилище большой семьи.

Белый дом наводнили шумные и энергичные Рузвельты - сыновья Франк и Джон проводили здесь каникулы, младшие Джимми и Эллиот не могли усидеть на месте. К родителям вернулась Анна с двумя детьми, она неудачно вышла замуж, развелась и теперь жила с ними. Всюду толклись многочисленные родственники, двоюродные и троюродные братья и сестры. Летом, когда вваливались приглашенные на каникулы студенты из Гарварда, спален не хватало. Официальные лица в первые месяцы президентства Рузвельта в недоумении пожимали плечами: везде раздавались голоса, топот ног по лестницам и даже, о ужас, лай собак! Потом привыкли.

Вашингтонские ханжи никогда не могли простить вторжение Рузвельтов в Белый дом. Антипатия к ним росла с годами по мере развертывания "нового курса", а открытый быт семьи служил пищей для бесконечных сплетен и пересудов высшего света столицы. Хотя Рузвельты не могли изменить обстановку на первом этаже жилища президента - здесь все находилось под наблюдением государственной комиссии изящных искусств, второй и третий этаж преобразились, в первую очередь кабинет президента и его спальня. Сплетники лицемерно ужасались, передавая из уст в уста: чиновник явился к президенту с делом необычайной важности. ФДР, не задумываясь, отдал указание, а затем стал советоваться: где лучше повесить хвост любимого рысака его отца - в спальне или в кабинете? Неизвестно, как ответил чиновник, но хвост рысака украсил угол спальни президента. Она была больше, чем кабинет, и трудно сказать, какое из помещений выглядело более рабочим, - обе комнаты наводняли книги и бумаги. На стенах - любимые картины президента, везде сувениры.

На всех, кто встречался с ним, а президент принимал людей в среднем каждые пятнадцать минут, ФДР производил впечатление демократического лидера, готового рассмеяться удачливой шутке и шутившего при каждом удобном случае. Его "хобби" - любимые занятия были широко известны: игра в покер, чтение детективных романов, смешивание коктейлей и коллекция марок (в середине тридцатых годов их было 25 тысяч в 40 альбомах). Выяснилось, что президент начисто лишен сколько-нибудь глубокого понимания искусства и вкуса к нему. Он не мог отличить хорошей картины от дурной, художественной скульптуры от безвкусной подделки, а музыку просто не понимал. Критики нового хозяина Белого дома злорадно подметили и это, не замедлив сообщить со страниц газет о заурядном человеке - президенте. Кое-кто посмеивался над страстью ФДР к сентиментальным историям.

Рузвельты были очень гостеприимны. Это имело свои последствия - гости уносили из дома мелкие вещи в качестве сувениров. Чтобы пресечь разграбление, ФДР распорядился написать на спичечных коробках: "Украдено у Рузвельтов". Элеонора в меру своих сил старалась создать уют, но это как-то не получалось. Друзья Рузвельтов привыкли к хаосу и беспорядку в доме. Нетолько чопорных гостей, но и друзей шокировало многое. Комнаты для гостей в Белом доме были поразительно неуютны, а кровати, замечает С. Розенман, - "конечно, это неблагодарность, но я должен сказать, - все кровати были одинаково неудобны". Только в 1939 году в связи с посещением США королем Георгом и королевой Елизаветой в Белом доме был наведен кое-какой уют.

Элеонора в соответствии с провозглашенной правительством экономией готовила мужу завтрак стоимостью 19 центов. ФДР с суровой решимостью съедал их. Это было в конце концов личным делом президента, но обеды! Миссис Несбит, повар, приглашенная из Гайд-парка, считала простую пищу и по-простому приготовленную самой здоровой, но гости не были склонны разделять ее вкуса. Дурные обеды в Белом доме в президентство Рузвельта стали притчей во языцех. Тагвелл находил пищу "ужасающей", Икес, отнюдь не гурман, отплевываясь после званого обеда у президента, провозгласил: "Второй случай в моей жизни, когда я пил такое дрянное шампанское". ФДР, знавший толк в еде, молчаливо мучился, он любил Элеонору и знал ее возможности как хозяйки дома. Насмешливые рассказы, циркулировавшие по Вашингтону, о том, что самый могущественный человек не может получить приличного обеда, не были преувеличением. Не показная скромность, а заурядная бесхозяйственность.

Образ жизни президента в 1933-1945 годах был излюбленной мишенью для нападок. Снобы смеялись и удивлялись, а простому люду именно поэтому западала в душу мысль, что президент "свой парень". Как объясняет Тагвелл, высший свет "с необычной легкостью пришел к убеждению - стоит привлечь внимание к тому, что ни он, ни его семья не подходят к Белому дому, как будет что-то сделано. Их негодование должны разделить все. Эти слухи, распространявшиеся на званых обедах в Вашингтоне или на ужинах в темных, чопорных комнатах старых домов, лишь укрепляли положение Рузвельтов, чего реакционеры не могли никогда понять. Франклину очень помогло то, что печать, обозреватели и радиокомментаторы по большей части злобно обрушивались на него. Его счастьем было и то, что собственный "класс" рассматривал Рузвельта как предателя. Избирателям хотелось лишь одного, чтобы газеты Маккормика - Скриппса - Говарда - Ганнета говорили о ком-то, как о враге делового мира. И простые люди чувствовали себя в родстве с Рузвельтами, которых "общество" подвергало остракизму, а к последнему истинные демократы всегда относились с подозрением и презрением"^*.

^* (R. Tugwell, The Democratic Roosevelt, p. 302.)

Действительно, ФДР был очень прост. Однажды Икеса пригласили рано утром к президенту. Он нашел ФДР в ванной, по соседству со спальней. Президента брили. Франклин, заметив, что старику-министру неудобно докладывать стоя, радушно предложил сесть на туалетный стульчак. И они продолжили обсуждение дел большой государственной важности. "Меня вновь потрясла, - записывал Икес в дневнике, - неподдельная простота и большое обаяние этого человека".

В середине тридцатых годов на Бродвее пользовалась большой популярностью музыкальная комедия "Мне хотелось бы быть правым", где в юмористических красках изображался ФДР во время "ста дней". Актер, изображавший Рузвельта, внушительно диктовал стенографу законы, вместо того чтобы посылать законопроекты в конгресс. Рузвельт сам не видел спектакля, но, услышав о нем от друзей, высоко оценил остроумие драматурга. Особенно полюбилась ему фраза, с которой актер, игравший ФДР, обращался к стенографу: "Мак (имелся в виду Макинтайр. - Н. Я.), запиши закон!". Отныне на деловых заседаниях ФДР часто обращался к Грейс Талли: "Грейс, запиши закон!" - и диктовал различные распоряжения. Слова президента неизменно разряжали атмосферу, вызывали улыбки у присутствовавших. Так создавалась репутация президента-простака.

Однако то были внешние проявления, иллюзорная доступность ФДР являлась непреодолимым препятствием для тех, кто пытался разгадать, что таилось за маской демократа-весельчака. Быть может, неупорядоченный быт семьи давал ключ: Рузвельт жил политикой, ничто, помимо нее, глубоко не затрагивало его. Он неизменно был ровен и спокоен, никогда не выходил из себя и почти не показывал раздражения. Утомление не лишало его собранности, лишь резче обозначались синяки под глазами и начинали дрожать руки. "Это наша фамильная черта, - говаривал ФДР, - у моих мальчишек точно так дрожат руки".

Он всегда был готов действовать, как актер на сцене. Никому и никогда не удавалось застать ФДР врасплох, входившего встречал "невинный взор дьявольски умных глаз... великого, старого актера", как заметил один из близких президента. "Я никогда не знал, что у него на душе", - жаловался Р. Шервуд, а он провел многие годы бок о бок с Рузвельтом. Врачи отмечали поразительное физическое здоровье президента. "Он весь сила, - сказал д-р С. Юнг, осмотрев Рузвельта в 1936 году, - он человек высшего, однако непроницаемого ума, совершенно беспощадный, чрезвычайно гибкий интеллект, решения его нельзя предвидеть".

Икес, Моргентау, Ричберг, Джонсон и многие другие - все сходились в одном: Рузвельт недоступен, никогда нельзя понять его внутренних мотивов. А как Элеонора, самый близкий Рузвельту человек? Давно канули в прошлое те времена, когда между молодыми супругами никак не могла наладиться духовная близость. ФДР всегда отзывался о жене с величайшим уважением. Члены кабинета часто слышали от него, писала Грейс Талли, "длинные рассуждения, основывавшиеся на том, что "моя жена сказала мне то-то и то-то (речь шла обычно о докладе Элеоноры Франклину по возвращении из какой-либо поездки)". При всем том и Элеонора оставалась в неведении о мотивах важнейших решений ФДР.

Она, например, узнала, что муж выставляет свою кандидатуру в президенты не от него, а от Луи Хоу. "Франклин, - писала она, - очень немного говорил о своей работе либо за столом, либо в кругу семьи"^*. Тагвелл с большой симпатией отзывался об Элеоноре: "Она разделяла с Франклином то, что ей разрешалось разделять, и полностью открыла свое верное сердце, удовлетворяя его желания и нужды. Однако Франклин сам не имел ключа к своей подсознательной сдержанности и далеко не отвечал взаимностью... Когда он стал президентом, она знала о помыслах мужа немногим больше, чем остальные окружавшие его"^**.

^* (Е. Roosevelt, This J Remember, N. Y., 1949, pp. 65, 161.)

^** (R. Tugwell, The Democratic Roosevelt, pp. 65-65.)

Он был безразличен к собственной безопасности. Охрана президента намучилась со своим подопечным. Он любил разъезжать в открытом автомобиле или медленно идущем поезде. "Ничто так не веселило моего мужа в Гайд-парке или Уорм-Спрингсе, - говорила Элеонора, - как удрать от автомобиля с агентами секретной службы, всегда сопровождавшими его". Когда начальник охраны предложил отменить одну из поездок в 1934 году (ходили слухи, что готовится покушение), ФДР назвал меру предосторожности абсурдом. "Каждое появление главы правительства на людях таит в себе элемент риска, - печально заключил ФДР, - и, если кто-либо хочет убить меня, нет решительно никакой возможности помешать этому, разве только предотвратить второй выстрел".

В первый год президентства Хоу, поселившись в Белом доме, оставался доверенным советником Рузвельта. Но Луи Хоу быстро дряхлел, напряженная кампания 1932 года добила его. Он буквально таял на глазах, хотя был по-прежнему неукротим духом. Как-то камердинер ФДР Макдаффи принес Луи записку президента. Луи бешено заорал на посланца: "Скажи президенту, пусть убирается ко всем чертям". Макдаффи ужаснулся и не осмелился передать послание Луи. Его жена, горничная в Белом доме, взяла на себя деликатную миссию: "Господин президент, - сказала она, - господин Хоу говорит, что придется чертовски много поработать". Рузвельт понимающе рассмеялся: "Хоу не то сказал, Лиззи. Он посоветовал мне убраться ко всем чертям". ФДР по-прежнему был привязан к Луи и ценил его мнение, особенно при назначении людей.

В конце 1934 года Хоу тяжело заболел, но он ни за что не хотел покидать Белый дом. Каждый день президента привозили в кресле в его комнату. Высохший Хоу, пластом лежавший на кровати, был похож на ребенка. Он продолжал давать советы и ругаться слабеющим голосом. Когда Луи стал совсем плох, его перевезли в военный госпиталь. Была устроена прямая телефонная линия из палаты больного в кабинет президента, ФДР каждую неделю навещал его. Жизнь течет быстро у здоровых, и советы смертельно больного Хоу, видевшего лишь стены палаты, становились все менее уместными. Рузвельт никогда не дал ему почувствовать этого. 18 апреля 1936 г. Хоу не стало. За несколько дней до смерти он пробормотал: "Теперь Франклин будет делать все по-своему". Из жизни и окружения президента США ушел единственный человек, который мог противоречить и яростно отстаивать свою точку зрения. Никто не мог занять его места в сердце Франклина.

После смерти Луи, свидетельствует Элеонора, "по тем или иным причинам, никто не мог заполнить пустоту, которую он инстинктивно пытался заполнить, и каждый, из вновь приходивших, поочередно исчезал, иногда с озлоблением, которое я понимала". Р. Моли имел необычайное влияние до 1935 года, затем пути ФДР и Моли разошлись. Во второй половине тридцатых годов близкими советниками ФДР были Р. Тагвелл и Г. Моргентау. Постепенно их оттеснял Г. Гопкинс.

Все новые и новые лица мелькали в окружении президента. Их рекрутировал из голодных демократов, нахлынувших в Вашингтон после победы на выборах, профессор Ф. Франкфуртер, назначенный Рузвельтом заместителем министра юстиции. Иммигрант, еврей из Вены, Франкфуртер был любимцем либеральной интеллигенции, и из ее среды "мозговой трест" получил солидное подкрепление, хотя выделиться кой-кому помог случай.

Однажды вечер в Белом доме выдался скучным, президент и собравшиеся у него не знали, куда девать себя. Мисси Лихэнд предложила позвать протеже Франкфуртера, некоего Тома Коркорана, прекрасно игравшего на аккордеоне. Через полчаса Том приехал с инструментом, он не только играл, но был в ударе и развеселил общество. ФДР пришел в восторг, Коркоран стал частым гостем. Скоро Рузвельт с радостью обнаружил, что новый "шут" был талантливым юристом. Столь веселый человек, как Томми, да еще мыслящий, казалось, был ниспослан богом, и Рузвельт приблизил его. Так пришли "ньюдилеры" (от английского New Deal. - Н. Я.) в дополнение к "мозговому тресту". Томми был их авангардом"^*. "Ньюдилеры", кружок думающих и озорных молодых людей, сняли дом в Вашингтоне, назвали его "маленьким красным домом", поселились вместе и решили, что Рузвельт - подходящее орудие для переделки мира. Они занимали ответственные посты и служили неиссякаемым источником идей для президента.

^* (A. Hatch. Franklin D. Roosevelt, An Informal Biography, N. Y., 1947, p. 220.)

Проведение "нового курса" потребовало создания различных ведомств, их руководители иной раз имели больше обязанностей, чем члены кабинета. Президенту пришлось иметь дело с громадным количеством людей, и он вовсю проявил недюжинный талант администратора. Работа новых ведомств лишь укрепила старый американский конституционный принцип - ответственность за конечные решения несет единолично президент. Чтобы контролировать все и вся, в июле 1933 года ФДР создал исполнительный совет, куда входили министры и главы ведомств "нового курса". В ноябре 1933 года был учрежден Национальный чрезвычайный совет, который вскоре поглотил исполнительный совет. Рузвельт надеялся, что Национальный чрезвычайный совет упростит управление страной, создаст высокую централизацию. Главой его был назначен Д. Ричберг.

Орган оказался очень громоздким, его состав расширился до 33 человек. Газеты много писали о Национальном чрезвычайном совете и о Д. Ричберге, характеризуя его как заместителя президента. ФДР болезненно реагировал на то, что он расценивал как попытку подорвать прерогативы президента. Когда "Нью-Йорк тайме" заявила, что Ричберг стоит над кабинетом, ФДР решил, что с него достаточно. "Свяжитесь с Кроком, - сказал он С. Эрли, - и скажите ему, что их утверждения не простая ложь, а сознательный обман народа. Продолжается прежнее вранье: уже появлялись заголовки, твердившие, что Моли руководит правительством, затем что Барух и.о. президента, потом говорили, что Джонсон держит власть, после этого - Франкфуртер стоит над кабинетом и теперь, что Ричберг выше кабинета... Все это ерунда и показывает, почему народ все меньше и меньше верит так называемым новостям, сообщаемым газетами". Раздосадованным членам кабинета Рузвельт объяснил, что Ричберг "экзальтированный мальчишка на побегушках".

По-видимому, по этим причинам Рузвельт положил конец экспериментированию с высшими органами исполнительной власти. С уходом в отставку в конце 1935 года Ричберга Национальный чрезвычайный совет сошел на нет. Рузвельт ни с кем не хотел делить власть, даже в наивном представлении газетчиков.

Он любил, чтобы его называли папой, не в римско-католическом смысле, разумеется. Часто после пресс- конференции или выступления ФДР обращался с вопросом: "Ну, каков был сегодня папа?". Или подчиненным: "Если будут трудности, приходите к папе". С Рузвельтом можно было спорить, конечно в рамках, по деловым вопросам. Но он был способен переговорить любого. Опытный собеседник У. Херст пожаловался после встречи с президентом: "Он не дал мне вставить слова, все время говорил сам". ФДР шутливо-серьезно заметил одному посетителю: "Слова - прекрасное препятствие, нужно только уметь использовать их".

Но если предстояло вынести решение, ФДР холодно обрывал любого. Вице-президент Гарнер попытался как-то побудить Рузвельта поступить иначе, чем хотел президент. ФДР резко ответил: "Занимайтесь вашими делами, а я займусь своими". Иногда он снисходил до объяснения. Своему помощнику Д. Роу Рузвельт сказал: "Я не сделаю так, как вы предлагаете, и вот почему. Дело в том, что, хотя американский народ, возможно, сделал ошибку, он выбрал президентом меня, а не вас".

Споры на высших совещаниях в Вашингтоне прекращались в тот самый момент, когда ФДР вместо привычного "я думаю" или "я полагаю" менял тон и произносил: "Президент считает...". Это полностью соответствовало манере сильного президента в американской истории. Известно, что А. Линкольн находил заседания правительства бесполезными, избегал их и как-то заявил кабинету: "Семеро "против", один "за", решение принято".

Рузвельт работал очень четко. "Я научился одной штуке у Вильсона, - говорил ФДР, - он сказал мне в назидание: "Если вы хотите, чтобы вашу докладную прочитали, напишите ее на одной странице". Поэтому, как только я вступил в должность, я издал такой декрет, если можно именовать его так. Однако люди, работающие рядом со мной, утверждают, что даже при соблюдении декрета мне приходится пропускать через себя в сотни раз больше бумаг, чем моим предшественникам". Дело, по-видимому, действительно обстояло так, "новый курс" необычайно расширил круг обязанностей президента. Плюс личные особенности: более ста человек имели право прямой телефонной связи с президентом, минуя секретаря. Почта Белого дома составляла при Рузвельте 5 - 8 тыс. писем в день. ФДР требовал, чтобы ему систематически давали сводку содержания писем.

Но как все же принимались важнейшие государственные решения при Рузвельте? Знавшие его говорят в один голос: о коллегиальности не могло быть и речи. "Подавляющее большинство людей, работавших с ним, были всего-навсего мальчиками на побегушках", - говорил Э. Флинн. "Неоспоримым является то, - писал Г. Икес, - что по важнейшим вопросам редко спрашивают нашего совета. Мы никогда всесторонне не обсуждаем политику правительства или политическую стратегию. Президент сам принимает все свои решения. Я даже никогда и не помышлял вынести серьезные дела моего министерства на заседание кабинета". Придя к прискорбному выводу, Икес счел возможным дремать на заседаниях, не очень заботясь о том, видит ли это президент.

ФДР в то же время поощрял разногласия между министерствами и ведомствами и даже находил полезным дублирование в их работе. "Знаете, - говорил он, - небольшие конфликты оказывают стимулирующее действие. Каждый старается доказать, что он лучше других. Это заставляет также быть честным. Мы тратим громадные деньги. И тот факт, что в данной области есть другой, кто знает, чем вы занимаетесь, заставляет быть скрупулезно честным".

Иногда делались попытки объяснить решения и направление политики Франклина Д. Рузвельта некими научными теориями, которых он будто бы придерживался. Соблазн особенно велик при интерпретации реформ "нового курса" - манипуляций с бюджетом, инфляцией и т. д. Особенно часто указывали, что ФДР следовал советам английского экономиста Д. Кейнса. Аналогия между тем, что писал Кейнс (правительство должно предотвращать депрессию, увеличивая ассигнования в моменты спада), и тем, что делал ФДР, напрашивается, но Рузвельт все же руководствовался его экономическими теориями. "Рузвельт совершенно не знал экономических трудов Кейнса", - свидетельствует Ф. Перкинс^*. В этом убедился лично маститый экономист.

^* (F. Perkins, The Roosevelt I Knew, p. 183.)

В 1934 году он приехал в США, встретился с президентом и прочитал ему в Белом доме основательную лекцию. ФДР вежливо выслушал, а затем сказал Перкинсу: "Повидался с вашим другом Кейнсом. Он засыпал меня цифрами. Ему следует быть математиком, а не политэкономом". Кейнс, в свою очередь, изъявил недовольство: "Я думал, что президент экономически должен быть более грамотным"^*. В глубине души президент-практик понимал блага просвещения, но все же считал, что если на 100% следовать советам ученых, - добра не жди. Он писал в 1940 году Д. Дэниэлсу в несколько юмористическом духе, припоминая свои отношения с профессорами: "Лет пятнадцать тому назад я побывал на одном из знаменитых завтраков в святилище "Нью-Йорк тайме" - зале, отделанном красным деревом во французском стиле. В царившей там изысканной атмосфере помазанников учености я чувствовал себя непросвещенным червем, оказавшимся под микроскопом. Но Америка сытых и довольных собой профессоров не выживет, а ваша и моя Америка будет жить"^**. Суждение, наверное, взвешенное, но вновь возникает трудность, насколько он был искренен даже перед Д. Дэниэлсом.

^* (J. Woods, Roosevelt and Modern America, p. 51.)

^** ("F. D. R., His Personal Letters 1928-1945", vol. 2, N. Y., 1950, p. 1068.)

"Никогда не допускайте, чтобы ваша левая рука знала, что делает правая", - поучал ФДР своего любимца Г. Моргентау-младшего. "Какая я ваша рука?" - спросил Моргентау. "Правая, но левую я держу под столом", - невозмутимо ответил президент. Моргентау именно так и чувствовал себя на ответственном посту. В 1934 году Вудин заболел, и он стал министром финансов. В другой раз президент разучивал вслух речь, один абзац он прочитал в стиле Теодора Рузвельта. Коркоран, сидевший в комнате, льстиво произнес: "Господин президент, различие между вами и ТР в том, что вы никогда не плутуете". ФДР насмешливо взглянул на него: "Что ты, Том! Иногда я плут, и изрядный!".

- Вы чудесный человек, но самый трудный из тех, с кем мне приходилось работать, - бросил после очередной стычки в лицо Рузвельту разгневанный Икес.

- Потому что я слишком суров? - осведомился президент.

- Вовсе нет, - ответил министр, - вы никогда не бываете чрезмерно суровы, но вы никогда не говорите откровенно с людьми, верными вам и в верности которых вы сами убеждены. Вы крепко прижимаете свои карты к животу и никогда не выкладываете их на стол.

Двоедушие, возмущавшее прямого честного демократа Икеса, представлялось закономерным изощренным умам "ньюдилеров". "Просто не хватает времени, - находил Т. Коркоран, - объяснять все каждому, обхаживать каждого, уговаривать каждого, разъяснять каждому, почему нужно поступить так, а не иначе. Если бы президент попытался действовать так, у него ни на что не осталось бы времени. Поэтому он должен обманывать, говорить неискренне, оставлять ложное впечатление и иногда даже лгать, компенсируя все это личным обаянием и верой в него... Великий человек не может быть хорошим человеком!"

II

Буржуазный национализм оказался страшной силой, проклятием середины XX столетия. Рузвельт довел его в США до накала американского шовинизма, что, как он надеялся, облегчит правящим классам страны разрешение внутренних проблем. Как консервативное, так и либеральное крыло сторонников Ф. Рузвельта с почти религиозным трепетом разделяло концепцию национализма. Р. Моли считал, что "новый курс" предполагает "значительную изоляцию нашей национальной экономики от остального мира". Д. Ричберг заявлял: "Мы проводим прежде всего политику национального самообеспечения". Аналогичные мысли высказывал X. Джонсон.

Б. Барух пустил в обиход обтекаемый лозунг: "Я за то, чтобы каждая нация сделала сначала все для себя, а затем пусть нации посмотрят, что они могут сделать друг для друга". Пророки национализма заходили далеко. У. Липпман сам верил и учил других: "Если нам суждено организовать, планировать и руководить нашей экономической системой, отсюда неизбежно следует, что ее нужно защищать от внешних сил, не поддающихся контролю. Это означает экономический национализм". Соединенные Штаты поэтому "отвергают свободу международной торговли, ибо они сосредоточили свои усилия на создании значительно более разумно управляемого экономического общества"^*.

^* (A. Schlesinger, The Corning of the New Deal, pp. 186-187.)

Экономика - основа политики, в том числе внешней. Сосредоточение усилий на внутренних проблемах предопределило подход Рузвельта к делам внешним. Ранний "новый курс" дал могучий толчок "изоляционизму" именно тогда, когда на международной арене начало складываться опасное для судеб человечества положение. На Дальнем Востоке Япония, захватив в 1931 году Маньчжурию, вела агрессивную политику, поставив целью захват Китая и стран Южных морей. 30 января 1933 г. к власти в Германии пришли фашисты. Гитлеровское руководство не скрывало, что оно стремится к установлению "нового порядка" во всем мире. Агрессоры делали ставку на разобщенность народов, их тактика сводилась к старому принципу "разделяй и властвуй".

Соединенные Штаты действовали именно так, как ожидали в Берлине, Риме и Токио. Рузвельт подчеркнул нежелание США связывать себя какими-либо обязательствами с другими державами. 10 мая 1933 г. на пресс-конференции президент указал по поводу заявления британского премьера Макдональда, что США вступят в планировавшийся консультативный пакт о разоружении: "Мы никоим образом не связываем руки Соединенных Штатов... Мы вовсе, подчеркиваю, вовсе не ограничиваем своего права определять наши действия". Когда стало ясно, что Германия уходит с конференции, Рузвельт 16 мая выступил с платоническим призывом к миру между народами. Почти одновременно американский представитель на конференции Н. Дэвис и государственный секретарь К. Хэлл уточнили, что их страна не будет принимать участия в каких-либо коллективных санкциях. "В историю вошло, - пишет Ч. Бирд, - что президент Рузвельт не одобрил любого плана, обязывавшего Соединенные Штаты присоединиться к другим странам в определении агрессора и принятии надлежащих мер, в случае необходимости вооруженных, против него"^*.

^* (С. Beard, American Foreign Policy in the Making 1932-1940, p. 130.)

Если применительно к разоружению трудно вынести вердикт о степени виновности США, так как международный империализм торпедировал переговоры, то действия самого ФДР в отношении Международной экономической конференции вызвали бурю возмущения. 12 июня 1933 г. в Лондоне собрались представители 66 стран, чтобы попытаться упорядочить проблемы международных экономических связей и финансовых расчетов, совершенно расстроенных кризисом. Все надежды возлагались на Соединенные Штаты. Делегации руководящих держав на конференции, в первую очередь Англии и Франции, ожидали, что Соединенные Штаты пойдут на стабилизацию валют и откажутся от политики инфляции. К. Хэлл и представители США в Лондоне глубоко увязли в этих переговорах.

В Вашингтоне Моли с возраставшей тревогой следил за развитием событий на конференции. Ему не терпелось, чтобы 65 стран узрели спасительный свет идей "нового курса". Однако это можно было сделать только с разрешения ФДР. Президент, окончив труды "ста дней", отправился отдыхать на пятнадцатиметровой яхте "Амберджак". Рузвельт, находясь у штурвала, пристально всматривался вперед, командуя экипажем - сыновьями. Казалось, вернулись счастливые, полузабытые дни. Яхта бороздила знакомые воды, впервые с 1921 года зашли в Кампобелло. Все выглядело безмятежным, однако взгляд за корму - и иллюзия исчезла. За крошечной яхтой на почтительном расстоянии неотступно следовал президентский эскорт - два военных корабля, на палубах поблескивали линзы сильных биноклей: журналисты жадно ловили каждое движение ФДР. Жизнь напомнила о себе. На борт карабкается Моли, сжимая тонкие губы и в руках неизбежный портфель. На военном самолете он прилетел на ближайший к месту плавания "Амберджака" аэродром, пересел на эсминец, доставивший его к яхте президента.

"Если можно утверждать, что у Франклина Рузвельта была какая-нибудь философия вообще, - писал Моли, - то она сводилась к тому, что успех совместных международных действий в пользу восстановления предполагает начало их в стране. Он не верил, что наша депрессия может быть побеждена международными мерами. Он, конечно, не считал, что сокращение долгов или даже частичное открытие каналов международной торговли может исцелить нас"^*. Сидя на залитой солнцем палу