НОВОСТИ   БИБЛИОТЕКА   ИСТОРИЯ    КАРТЫ США    КАРТА САЙТА   О САЙТЕ  










предыдущая главасодержаниеследующая глава

Виталий Коротич. Кубатура яйца (Размышления о пребывании в Америке)

Американские домики

Не знаю, как должен был выглядеть трехгранный дом высотой в милю, задуманный для Чикаго великим архитектором Франком Ллойдом Райтом. Это вне моих представлений о жилище; наверное, лишь в будущем человеческая фантазия разовьется настолько, что здания, где жители последних этажей видят птиц только сверху вниз, станут обычным делом. Пока же мой личный опыт жителя многоэтажных кварталов почти не помогает в осознании сегодняшнего отношения американцев к жилью.

Стив Паркер, любитель классического искусства, симпатичный славист из Лоуренса, штат Канзас, рассказывал мне, что жена его, Мари-Люс, француженка, очень хотела жить в доме старой постройки. Чета Паркеров долго приглядывала жилище для себя, пока не откупила самый старый из особнячков, существовавших окрест. Дому этому, висящему на горке у Кантрисайд Лейн, недавно исполнилось двадцать пять лет; по американским нормам это почти предельный возраст для ординарного жилого строения. Стив показывал его так, как во Франции демонстрируют уцелевшие средневековые замки, но в речи моего симпатичного приятеля нет- нет да и проскальзывала чисто американская тоска по некоему новехонькому бетонному чуду, начиненному всяческой электроникой. К старым домам чаще всего относятся словно к женщинам, уже побывавшим в замужествах; даже если среди прежних мужей были кино-идолы и вожди индейских племен, в каждом очередном браке это не добавляет жене авторитета.

Мемориальные деревни существуют скорее как памятники годам колонизации Запада, стимуляторы патриотических мыслей: несколько неряшливых срубов из окрестных деревьев и фургоны, обтянутые полусферами тентов,- в каждом вестерне вы можете увидеть весь этот мемориальный джентльменский набор в действии - в Голливуде под Лос-Анджелесом выстроена лучшая из пионерских деревень всех времен, и когда собирается много любителей поглазеть, свободные от съемок (или никогда не снимавшиеся) статисты устраивают на потеху им веселую стрельбу вокруг фургонов.

В Миннеаполисе, городе, красиво раскинувшемся на берегах обмелевшей Миссисипи, почти в самом центре Соединенных Штатов, я увидел вдруг в одном из чистых и дорогих жилых районов странную конструкцию, очень смахивающую на иллюстрацию к учебнику истории для пятого класса "Как добывали уголь при царе". Конструкция была буро-коричневого цвета, увенчивалась колесом с переброшенным через него канатом небывалой испачканности. Вокруг бурого сооружения на вбитых в асфальт палках сохли брезентовые сапоги и джинсы, имеющие такой вид, словно именно в них были колонизированы Средний Запад, Дальний Запад и, пожалуй, заодно с ними какой-нибудь Восток. Картину дореволюционной шахты из города Юзовка портили лишь "кадиллаки" и "олдсмобили", густо стоящие на идеально гладком и чистенько размеченном асфальте, окружив лакированным табуном растерзанные джинсы и сапоги на палке.

Когда, заинтересованный сооружением, я хотел покинуть автомобиль, из шахты к дверце ретиво бросился человек в адмиральской фуражке и в пуговицах, сиявших с кителя, словно маленькие планеты. Все выяснилось мгновенно: швейцар во флотоводческих регалиях состоял при лучшем миннеаполисском ресторане "Золотые копи". Несколько предпринимателей демонтировали позабытую и позаброшенную золотоискательскую шахту, привезли ее в Миннеаполис, отстроили и открыли в ней фешенебельный ресторан. Вот такой вариант музейности оказался приемлемым - шахта с искусственным климатом внутри и с яствами, стоящими не дешевле когда-то добывавшихся здесь самородков.

Миннеаполисский архитектор, с которым мы вместе вышли из автомобиля, широко взмахнул ладонью вокруг: "Ты помнишь этот город? Правда, он стал красивее за последние годы? Строят новые дома - и мои проекты пошли в ход, фирма разрастается,- сейчас возводят не только лишь питейные шахты, стали модными и многоквартирные дома в городе, теперь в них селится и публика побогаче, не то что прежде. Загородные дома так же популярны, они даже возросли в цене, но многие хотят жить без хлопот в центре Миннеаполиса - покупают участок, заказывают проект, строят дом и живут. Генеральных планов застройки у нас практически нет - в вашем понимании, - поэтому дома разностильные, иногда - бетонные этажерки с удобствами, ведь лет через сорок - пятьдесят их снесут, больший запас прочности не нужен. Строят на одну жизнь - свою, никто не возводит жилых зданий на вечные времена. Что такое вечные времена? Было бы тебе удобно, раз ты накопил денег на определенный комфорт и готов его оплатить..."

Джек - так зовут моего знакомого архитектора - один из авторитетнейших сейчас в Миннеаполисе проектантов городских зданий; он улыбнулся, взглянул влево и указал на высокий дом, стоящий чуть в стороне от скоростной автотрассы. "Вот последняя из моих работ, хочешь, покажу? Я и сам бы не прочь пожить в том домике - ои таков, что в огромном Миннеаполисе не нашлось еще полного комплекта достаточно богатых людей, дабы здание заселить. Человек я теперь не бедный, но дом выстроен для людей позажиточнее меня. Вся постройка обошлась предпринимателю в шесть миллионов долларов, и он не успокоится, пока не возвратит эти деньги. Квартиры в доме - от пятидесяти до трехсот тысяч долларов каждая. Плати - и жилье принадлежит тебе навсегда".

Перед зданием раскинулась большая автостоянка, и сердитый швейцар следил сквозь стеклянную стену, кто загоняет автомобиль на места, предназначенные для транспорта обитателей дома и гостей их. Джек долго толковал со швейцаром, и тот - неторопливый, в черном, с кольтами на бедрах, явно отставной полисмен - выдал нам наконец карточки-отмычки. Замки в доме отпирались не ключами, а пластмассовыми карточками размером с визитную. На прямоугольной отмычке был зафиксирован личный код человека, имеющего честь здесь проживать; узкая щель на двери заглатывала карточку, и дверь отпиралась, если замок прочел на карточке то, что хотел.

Квартиры в доме были одно-, двух-, трех- и четырехкомнатными; при желании можно было несколько квартир объединить в одну - проект предусматривал и это.

Даже завистливая фантазия Эллочки-людоедки не могла бы выдумать ничего подобного - всех этих стен, обтянутых белой кожей, кондиционеров, одораторов, миксеров и тостеров, вмонтированных в панели красного дерева, выпрыгивающих из кухонной стены, звучащих стереомузыкой, разлитой где-то глубоко под акустическими плитами потолка или под персидским ковром пола. Итак, от пятидесяти до трехсот тысяч долларов - и квартира ваша. Если даже учесть, что американцы, как правило, считают экономичным покупать жилье, обходящееся не более чем в два - два с половиной годовых дохода, то самую дешевую однокомнатную квартиру здесь мог бы приобрести человек, зарабатывающий никак не меньше солидного профессора университета. В доме пока что поселяются богатые старики, продающие свои особнячки за городом и въезжающие в такие шт апартаменты - доживать. Здесь спокойнее - отставной полисмен с кольтами предельно строго фильтрует людей у входа. Для приемов оборудованы специальные залы на первом этаже, и вам вовсе не обязательно терпеть у себя в доме говорливых купцов и мастеров расколачивать мейсенский фарфор. Здесь же, на первом этаже,- дверь, ведущая к плавательному бассейну, скрытому в глубине дома,- только для своих.

Ну, это крайность, такая же, как дом семьи Вандербильт в Эшвилле, штат Северная Каролина. В том доме двести пятьдесят комнат и парк вокруг - больше пятидесяти гектаров. Все это стоит 55 миллионов долларов и необычно для Америки так же, как и для остального мира. Не могут быть характерными и несчастные старухи, ночующие по туалетам в Нью-Йорке, и мой студент из Лоуренса Юрий Дуда, паренек украинского происхождения, родившийся в Чикаго, изучающий философию в Канзасе, а для жилья арендующий комнатку под крышей у капризной старушки. Бабуся-домовладелица обклеила все помещения домика библейскими изречениями и запретила своему квартиранту принимать гостей. Обходится вся эта прелесть Дуде в девяносто долларов ежемесячно, не учитывая счетов за электричество, которые старушка предъявляет отдельно.

А те, кому нечем платить за электричество? А те, кому нечем уплатить за ночлег? Зимой 1977 года мэр Нью-Йорка объявил о чрезвычайной программе помощи замерзающим; согласно ей при некоторых церквах Гарлема и нищенских окраин, прижатых к Гудзону или, сколь это ни странно, сосредоточенных вокруг Колумбийского университета, можно получать стакан чая, во временное пользование одеяло и грелку. В больших городах диапазон обеспеченности, устроенности особенно ощутим,- в больших городах оседает основное количество людей с разбитыми судьбами; так на дне океанских впадин собирается больше всего кораблей, которые никогда уже не всплывут.

Я снова говорю здесь о подробностях, но они - из чужого образа жизни. Американцы деловиты до безразличия, до жестокости - замерзающему человеку могут помочь, а может он и вызвать не больше сочувствия, чем кошка под автомобилем; вселенная уменьшается до размеров Америки, Америка уменьшается до размеров собственного жилья. В Соединенных Штатах очень много Америк, и не все они способны на жалость; природа государства так же, как человеческая природа, может быть предельно эгоистична.

Культ удачливого парня необыкновенно последователен - ничего, если чья-то удача может временно закон-фликтовать с уголовным кодексом. Как правило, массово оцениваются результаты, а не путь к их достижению; Остап Бендер, мечтавший об Америке (правда, Южной), знал, где ему будет лучше всего. На американских плакатах, как правило, изображен широко улыбающийся человек, простоватый на вид, большерукий, очень симпатичный и ежеминутно готовый на все. Я почти не видел плакатов, на которых были бы изображены хотя бы два или три человека, чаще всего один...

До чего же поразительна внутренняя непохожесть этой жизни на нашу. Средние цифры обтекаемы, на них стесаны полюса; в среднем на каждого из американцев, например, приходится больше жилья, чем на статистического обитателя нашей страны; больше легковых автомобилей, больше гостиничных номеров. Но когда сорокадевятилетний кливлендский безработный Роберт Пруш вступил в зиму 1977 года, живя с женой Элен в старом автомобиле, и знал, что никто не будет ни переселять его, ни лечить бесплатно, я уверен - было ему чихать на все эти статистики. От простуды чихать.

Я снова подумал, что нелегко оценивать такой сложный комплекс непривычных для нас явлений, как заокеанская жизнь. Когда в юбилейном, посвященном 200-летию США номере журнала "Ньюсуик" шестидесятилетний Томас Аквинас Мерфи, президент "Дженерал моторс", компании с бюджетом, превосходящим бюджеты большинства европейских стран, сообщает, что в молодости какое-то время был безработным,- в этом есть чисто американское хвастовство: прошел снизу вверх все слои. В том же номере столетний Джордж Зервас пишет: "Я никогда никому не надоедаю. Никто не надоедает мне. Я их встречаю: "Доброе утро - доброе утро"..." И все. Это вполне американская декларация. "Я уже вышел из игры - вас не трогаю, не трогайте меня, мчитесь дальше, сегодня я вам не помеха". Здесь не принято жаловаться. Четыре года назад, во время очередных президентских выборов, сенатор, чьи шансы котировались очень высоко, не выдержал и заплакал от обиды во время телевизионной дискуссии. То, что в Европе могло бы растрогать зрителей, в Америке их возмутило. "Как - плачущий, позволивший себе расслабиться кандидат в лидеры?!" Сенатор выбыл из гонки...

Такова жизнь. Но уроки ее - чужой - не кажутся мне однозначными.

Мы живем в стране, возведшей любовь, внимание к человеку в основы своих политики и мировоззрения; несмотря на все недостатки, которых еще у нас довольно, мы очень добрая, нежестокосердая страна - об этом знают даже те, кто симулирует неинформированность. А давайте-ка подпустим к себе - вообразим на мгновение - жестокость, запрограммированную в капиталистическом мире... Иногда я умышленно ввожу в себя этакую американскую злость, чужестранный прагматизм и не всегда даже успеваю его постыдиться, когда думаю, что немало болтунов и бездельников, барахтающихся на поверхности нашей жизни, пишущих бесконечные жалобы, ничего не создающих, но требующих к себе и своему скулежу особенного внимания, терзающих людей наветами и нытьем, в Америке уже к сорокалетию своему были б на дне социальной канавы. Официантка, грохнувшая тарелками мне перед физиономией, швейцар, без трешки "в лапу" не пропускающий в полупустой ресторан, токарь, посасывающий папироску в рабочее время,- все они повылетали бы со своих мест, и жаловаться было б некуда, и комнат с дверями, обитыми дерматином, куда у нас кое-кто бегает в поисках заступничества, не нашлось бы. Пьяный, вызывающий "скорую помощь", дабы поблевать врачу в крахмальный халат, заплатил бы и за халат, и за вызов. Прогульщик студент, еле-еле постигающий курс наук, забулдыга телемеханик - все они вылетели бы из американской центрифуги далеко на обочину, и никто бы не оглянулся в их сторону.

Сколько ж мы наплодили спекулянтов на доброте! Да, предоставляем жилье тем, кто в нем нуждается; лечим бесплатно, трудоустраиваем и учим,- но до чего же легко иные привыкли к этому! Не все еще так, как хочется, но если в Америке, в конце концов, человек ест то, за что может платить, то у нас, как побочный продукт государственной доброжелательности, развелись человечки, старающиеся поживиться и поживляющиеся в долг, ничего не делая, и странным образом иные из них вполне благополучны и сыты. Я знаю бездарных и ленивых мальчишек, которых за уши дотягивали до школьных аттестатов зрелости, дабы не портить каких-то там важных статистик, и почти принудительно втыкали им аттестаты в карманы. С восьмой попытки оные юноши, побыв краткое время на армейском довольствии и не снискав полководческих лавров, ничему не научившись как следует, поступали вне конкурса в какой-нибудь институт или техникум. Кое-как доползали до очередного диплома, принудительно направлялись на работу по специальности, приобретенной случайно, разбухали от злости и зависти к лучше устроенным и уважаемым коллегам,- не умея трудиться, писали доносы, мешали всем, но ведь жили же...

Государственная система, при которой часть населения постоянно находится под забором, бесчеловечна. Но я знаю в собственной стране таких людей, что, окажись они под забором, дело социализма только выиграло бы. Побочные - злобные и бездарные - продукты гуманного общества не украшают его. А сочувствия заслуживают несправедливо оскорбленные, униженные капитализмом люди, чьи судьбы очень сложны,- следует анализировать их вдумчиво, не спеша и по отдельности.

Я пытаюсь уходить от торопливых суждений даже тогда, когда описываю конкретные встречи и беседы на американской земле. Так или иначе, описать увиденное бесстрастно просто немыслимо. Отбор примет, подробностей, лиц - все это индивидуально, и мне кажется, что интереснее заниматься не просто вспоминанием, а осмыслением, если пытаешься осознать явления сложные и великие, приметы бытия иных народов и стран. Собственно, и размышляю я вместе с вами, как же еще?

Одна из главных тем этих очерков - преодоление одиночества. Помните старинную историю о том, как всадники, отправляясь в поход, бросали по камню на одном из перевалов? Возвращаясь из похода, всадники забирали с перевала по камню. Оставшиеся камни были памятником невозвратившимся, погибшим, пропавшим без вести, растворившимся в одиночестве. Сколько б гор выросло в Америке, если бы все, ищущие счастья в этой стране, положили по камню, а те, кто нашел счастье и спокойствие для души, убрали бы свои камни из насыпи. Сколько бы неразобранных гор осталось?!

Здесь можно выиграть жизнь, можно проиграть душу, можно приобрести всемирную славу и можно умереть от стыда.

Я нарочно пользуюсь категориями нематериальными, потому что в игру идут и они - Америка давно уже не простовата, словно ковбой с рекламы сигарет "Мальборо"; Америка полюбит вас, если вы ей подойдете. А если нет?

Вот видите, сколько всего вмещается в одну главу, а мы ее начинали с разговора о человеческом доме, о жилищах, обретаемых людьми на время и навсегда. Раз так, то, пожалуй, пора рассказать еще об одном типично американском сооружении, высящемся на центральной улице Чикаго - той самой, что называется Мичиган-авеню. Дом похож на домну, он имеет форму усеченной пирамиды, весь черного цвета, и на его стенах для прочности то там, то сям скрещены массивные балки. Но этот жилой дом достоин упоминания потому, что его называют "мегаструктурой будущего". В Чикаго есть, впрочем, и самый высокий на свете дом - стодесятиэтажиый небоскреб компании Сирса, торгующей по каталогам,- первые пятьдесят этажей принадлежат соботвенно компании, а все остальные она сдает в аренду, в том числе огромному кафетерию, на тысячу семьсот мест, ресторанам и бару, из окон которого даже трезвому наблюдателю город кажется похожим на щетку с иглами небоскребов, прижавшуюся к озеру Мичиган с восточной стороны. Самый высокий жилой дом в мире, семидесятиэтажная Озерная Башня, стоящая неподалеку от пирсов синего озера, представляется с небоскреба Сирса домиком довольно заурядным, а к северу от нее чернеет за мостом через узенькую и грязную реку Чикаго центр Джона Хенкока, о котором и пойдет речь. Собственно, речь пойдет скорее о типе домов, представленном такими жилыми зданиями современного Чикаго, как Озерная Башня, центр Хенкока или сооруженные на несколько лет раньше близнецы - две круглые Флотские Башни. Пока они уникальны и для Америки, но в поисках вариантов завтрашнего жилья, вертикальных городов грядущих столетий, интересно прикоснуться к решениям, уже реализованным, уже известным в подробностях,- в дальнейшем рассказе я ничего не домысливаю.

Человек, живущий в одном из новых высотных домов на Мичиган-авеню или у озера Мичиган, по утрам слышит музыку. Это в указанное наперед время включилась стереофоническая система, упрятанная в стенах квартиры. Проснувшись, человек встает с так называемой "водяной кровати", создающей впечатление невесомости, и нажимает кнопку: диктор очень кратко пересказывает все новости в интересующих жильца сферах - программы составляются направленно для каждого; новости включают в себя информацию о погоде Снаружи и о новостях в Доме.

Окна в квартире не открываются - боязнь ветра на большой высоте и кондиционер оставляют окнам лишь витринную функцию. Температура и влажность круглый год поддерживаются на одном и том же уровне, заказанном жильцом при вселении. Впрочем, мелкие поправки он может вносить ручным регулятором, установленным на стене. В указанное жильцом время ему доставляют завтрак из домовой кухни; если он хочет, может опуститься скоростным лифтом в один из домовых кафетериев и позавтракать там. То же самое и с обедом - могут его привезти в квартиру, а можно - как обычно и поступают американцы - съесть его в одном из ресторанов небоскреба. На первых пяти этажах кабинеты врачей разных специальностей, банк, торговые предприятия всех профилей - от универмагов с одеждой до продовольственных магазинов, там же - центры обслуживания, принимающие на себя практически любые ваши заботы - от пришивания пуговицы до приема гостей.

Как сообщает проспект дома, на пятом этаже можно зарегистрировать брак; в больнице на шестом этаже есть также все условия для рожениц и новорожденных; ясли - на тринадцатом этаже, детский сад - на четырнадцатом, а школа - на десятом. На втором этаже крематорий и погребальные службы. В доме, разумеется, есть гаражи, кинотеатры, библиотека, бар, где для помешивания коктейлей выдают палочку с изображением небоскреба. Есть еще разные подробности: в некоторых домах имеются гимнастические залы, бассейны, а когда я заходил в гости к знакомому, живущему во Флотской Башне, то увидел рядом с рестораном прекрасный крытый каток. Иногда бывает внутреннее телевидение - это давно распространенная забава, особенно в больших американских гостиницах и многоквартирных домах; какое-то время жил я в гостинице неподалеку от небоскреба Хенкока - на телевизоре у меня через день сменялась карточка: "Вы можете увидеть два новых цветных художественных фильма. Нажмите такую-то кнопку и поставьте переключатель каналов так-то. К вашему счету будет добавлено два доллара за фильм. Спасибо".

Все это очень дорого, по цене доступно не многим, очень удобно и очень необычно. Жилые дома высотой в две трети Останкинской телебашни функционируют, строятся: они возможны. Появились у жильцов высотные неврозы - болезни, прежде поражавшие верхолазов и летчиков. Была описана "небоскребная болезнь",- считается, что причин ей много, между ними называли и ту, что около пятидесяти тысяч тонн стали, составляющей каркас каждого из обитаемых небоскребов (или даже семьдесят шесть тысяч тонн - в деловом небоскребе Сирса), значительно искажают воздействие привычного магнитного поля Земли на живущих и работающих в таких домах. А еще болезнь приобрела типично американские акценты и стала похожей на ту, которой подвержены жители противоположного полюса социальной структуры - долголетние узники тюремных одиночек. Оказалось, что люди, зажатые между облаками и бетоном, люди, которые - пока что теоретически - могут родиться, вырасти, выучиться, проработать всю жизнь и умереть, не выходя из небоскреба,- люди эти изнывают от одиночества. Одиннадцать тысяч четыреста девяносто пять окон небоскреба Джона Хенкока задраены наглухо, звукоизоляция в домах идеальна, все мелодии, разливаемые стереосистемой, отобраны таким образом, чтобы никакие ощущения, кроме бодрости, не возникали у жителей небоскреба.

И тем не менее... Магнитное поле Земли - вещь, бесспорно, важнейшая, но есть, оказывается, на свете еще голоса птиц, шум травы, плеск воды в горном ручье, мокрый снег, прилипающий к бровям, и, наконец, поле,- но не магнитное, а просто поле, где растет кукуруза, бегают не знавшие седла жеребята и стоят домики, в которых настежь открываются окна и слышны голоса, недоступные бетонированной акустике небоскребов.

Меня по всему, что я сочинил в жизни, ник^к нельзя обвинить в пейзанстве, да и видел я в штате Нью-Мексико среди полей с красивыми жаворонками разваливающиеся домишки, в которых ни за что не согласился бы жить беднейший из чикагских негров. И все же как будет завтра? Где же та самая оптимальная середина, которую вот уже многие поколения людей не умеют найти, пройдя сквозь пещерное обитание, сквозь первый двадцатиэтажный небоскреб, сооруженный две тысячи лет назад в нынешнем Йемене, и сквозь опыт легендарной башни из Вавилона, сквозь дома-крепости Сванетии и Тибета, сквозь незапирающиеся хижины из прутьев и пальмовых листьев жителей Новой Гвинеи, через эскимосские иглу, нейлоновые палатки полярников и кожаные шатры кочевников? Завтрашний мир не возникнет завтра - его проектируют и сооружают сегодня люди, выдумывающие вертикальные города небоскребов и горизонтальные поселки, особнячков. Ну конечно же - и мы вспоминаем об этом - архитектура капитулирует перед образом бытия; все разговоры о зодческих новациях бледнеют рядом с тем, как в гетто Чикаго, Нью- Йорка или Вашингтона (в столице США уже больше трех четвертей населения - негры, и понятие черного гетто звучит тут весьма условно; в Нью-Йорке каждый ' четвертый, в Чикаго каждый третий житель - негр) в одной комнате без удобств растут, едят, спят по четыре и по шесть человек. Архитектурная и социальная перестройка городов срастается в одну проблему.

Говоря о том, сколь огромны и разительны перепады между бедностью и богатством, устроенностью и неустроенностью в США, я всегда ощущаю это как доказательства безусловного факта - сколь талантлив, трудолюбив, изобретателен человек труда и сколь жесток капитализм. При нынешней своей социальной организации Америка, умеющая проектировать и строить великолепные жилища, никогда не позволит, чтобы все ее дети жили по-человечески. Небоскреб великолепен на блестящей улице гигантского города; небоскреб страшен, если глядеть на него из трущоб. Но думаю, что великие сооружения Америки всегда будут гордостью народа ее.

...А тем временем американцы меняют свои квартиры очень часто - они путешествуют. В Соединенных Штатах люди очень редко привязываются территориально к одному месту на карте. Сформировав свое население из приезжих, страна эта практически никогда не останавливалась в передвижениях; можно говорить о главных направлениях человеческой миграции, но не о том, что она, скажем, возникла лишь в последние годы. Черное население смещается с юга на север (я приводил уже данные о некоторых больших городах), белое - с востока на запад. (Только с пятидесятых годов население Калифорнии удвоилось, в штате Невада утроилось. В Аризоне, где стоит архитектурная школа Франка Ллойда Райта, население в течение девяностолетней жизни зодчего возросло в сто пятьдесят раз - с девяти тысяч до миллиона трехсот тысяч.) Каждый третий молодой человек после восемнадцати лет раз в году меняет местожительство; даже после сорокапятилетнего возраста супруги - каждая десятая семья - раз в году переезжают. Многие мои друзья в Соединенных Штатах раз в несколько лет присылают открытки, сообщающие о смене адреса,- существует специальная форма для таких извещений,- но причины переезда не сообщаются почти никогда: это столь буднично и естественно...

Заработав деньги, человек переезжает в район поприличнее; обеднев - в район попроще; сменив работу - на новое место; разыскивая работу - скитается по стране. Наконец, просто странствует по Америкам и по свету. Вы, наверное, и в нашей стране обращали внимание на американских старушек, стайками обступивших экскурсовода; особенно много путешествуют крайние возрасты - старики и молодые; оседлость - относительная, американская - наиболее присуща людям, которым около пятидесяти.

Когда едешь по американским шоссе, очень часто встречаются целые поселки из трайлеров - еще один, чисто здешний вариант жилья. Трайлеры - вагончики размерами от нашего "рафика" до железнодорожного пульмана - стоят, сбившись в кучи, привязанные, слов" но лошади на привале, к низеньким столбикам, чуть высящимися над асфальтом. Выродившиеся (переродившиеся?) фургоны первых переселенцев.

Столбики, к которым трайлеры прикручены, содержат в себе электрический кабель и выход водопроводной трубы, к которым фургончик присасывается немедленно - разумеется, за определенную плату, от доллара в сутки и выше. На трайлерных стоянках есть центры обслуживания и сторожа, что (особенно последнее) для одиноких странников небесполезно. Издали все это смахивает на цыганский табор - с бельем, сохнущим между столбами, с кострами на специальных площадках.

На перевале, по пути из штата Юта в Неваду, там, где скоростное шоссе номер 70 сращивается с шоссе номер 15, поворачивающим на юг, я увидел на смотровой площадке трайлер с номерными знаками горного штата Колорадо. Трайлер был прицеплен к еще крепкому "бюику" 1971 года, и возле него стояли двое умытеньких, седеньких американских старичков. Я представился; старички заулыбались, но когда я им совершенно честно признался, что могу где-нибудь написать о нашей встрече и разговоре, фамилию свою решили на всякий случай не называть.

Жил старик со своею старухой у самых Скалистых гор, в красивом курортном штате Колорадо, недалеко от Денвера, так что и большой город был под боком. Старик работал в Джорджтауне счетоводом у Вулворта - подсчитывал прибыли и убытки в дешевых универмагах, куда чаще всего заходили случайные люди,- Джорджтаун расположен неподалеку от Вейла, коль ехать по этой же семидесятой дороге, а Вейл - курорт знаменитый: туда даже президенты заезжали раз в год покататься на лыжах с горки. Были ли у супругов дети, я не узнал,- американские дети очень рано отделяются от семей, уходят, и родители зачастую не знают, где находятся их чада,- об этом со стариками не всегда следует разговаривать.

Три года тому назад глава семейства вышел на пенсию, продали они со старухой свой домик, положили деньги в банк; домики в модных горнолыжных окрестностях очень подорожали. С тех пор странствуют. Приглядывают домик попроще, но поудобней, в котором можно было бы дожить свои дни; вот надо бы съездить в штат Айдахо - это как раз по дороге номер 15, через Солт-Лейк-Сити на север: в каталоге пишут, что есть там такие домики. Минувшую зиму провели на мексиканской границе - сэкономили на отоплении и на теплых вещах, надоели все эти обогреватели еще в Колорадо. Но в Нью-Мексико слишком уж жарко, и ей (старик кивнул на старушку) не нравятся мексиканцы, очень они шумят. Трайлер стоил три года назад около пяти тысяч; сейчас такие продаются по семь с половиной. Путешественники очень гордились некогда сделанным удачным приобретением и предложили мне его осмотреть.

Трайлер и вправду был очень удобен. Фургончик размерами с полтрамвая был внутри обит мягкой тканью, под которой скрывалась отопительная сеть, работающая от автомобильного аккумулятора, а при потребности - автономно, на дизельном топливе. Была там газовая плита с баллоном, кран с мойкой, работающий либо от водопровода, либо от цистерны, скрытой в потолке фургончика. Был диван, раскладывающийся в огромную мягкую постель поперек трайлера. В заднем отсеке душ, туалет - все очень компактное, удобное, по заверению хозяев, исправно функционирующее.

Старички сказали мне, что по дороге они встречали целые автоколонны сельскохозяйственных сезонников и строительных рабочих, странствующих таким образом,- только по номерным знакам автомобилей можно было определить, кто откуда приехал, из каких мест начал свой путь в поисках капризной удачи. Никого ни о чем не спрашивали: у каждого собственные дела, к старичкам отношения не имеющие. Встречались, как правило, у бензоколонок: там всегда можно получить бесплатную карту, купить кока-колу или "севен ап" в жестяной банке и воспользоваться дармовым туалетом, дабы не перегружать собственный.

Вообще в Америке можно жить, не только не выходя из небоскреба, но и не выходя из автомобиля. Есть магазины "драйв ин", где покупки совершаются из автомобиля, церкви "драйв ин", кинотеатры "драйв ин". Моллюски в разноцветных коробочках движутся по автострадам, заливают в себя бензин у автозаправочных шкафов; чуть-чуть приспустив окно, принимают сквозь него поднос с пищей; сквозь ветровое стекло видят птиц, скачущих по обочине...

Погодите, о птицах ведь мы уже вспоминали. Когда разговаривали о "небоскребной болезни" и человеке, отделенном жильем от мира. Знаете, что в рассказе стариков удивило меня? Что за три года путешествия в трайлере они не завязали по-настоящему важных для души знакомств, не обогатились местностями и людьми, без которых трудно было бы жить дальше. Птица за ветровым стеклом и человек, едущий по шоссе рядом, одинаково безразличны. Журналист? Ну ладно, покажем ему наш симпатичный трайлер, познакомимся - и до свидания, журналист-писатель, незачем тебе знать нашу фамилию, не твое это дело. "Айда в Айдахо!" - написал я пальцем на запыленном боку "бюика", впряженного в фургончик; тут же стер - секрет стариковского маршрута да останется с ними. Мы нежно пожали друг другу руки, и я уехал,- думаю, что минут через десять путешественники обо мне и не вспомнят; они не обременяли памяти, старикам хотелось дожить поспокойнее - ни одного вопроса они мне не задали, да и мои вопросы ограничили до самых простых.

Америка передвигается в самолетах, автомобилях, лифтах, поездах и еще бог весть в чем. Америка вся в движении, и нет ей покоя; американские домики громоздятся друг на дружку и становятся небоскребами, опускаются на колеса и мчатся по зеркалам шоссе, окружают себя деревьями и становятся хижинами в лесу. Иногда домики разбиваются, и человек, внезапно видимый отовсюду, становится голым, как садовая улитка без ракушки.

Американцы строят интересно и много: города возникают на конъюнктурах, мгновенно разрастаются и скоропостижно хиреют; люди перемещаются из города в город, из штата в штат - грохочущие повозки первых колонистов никак не станут историей, бронзовые кони на монументах выглядят как живые. В Америку ехали поодиночке, реже - семьями, совсем редко - деревнями; маленькие частички великих и малых народов мира существуют подчас, словно географическая карта, изорванная в клочки, из которых очень непросто восстановить образ планеты, покачивающей всех нас одновременно на терпеливых боках.

Любят говорить в Америке о "зданиях века", перелистывая альбом с небоскребами; о "скандалах века", вспоминая про Уотергейт; о "фильмах века", просматривая ленты Гриффитса, Эйзенштейна или Кубрика; о "преступлениях века", называя так ограбление вагона с деньгами или убийство президента. Когда пресса формирует размеры каждой сенсации, все становится особенно ясным. Но в гостиничном коридоре тихонького мотеля "Тревел Лодж" возле Лоуренса случайный сосед, с которым надо было разминуться, увидел в руках у меня газету со статьей об очередном "событии века" и сказал мне слова, которые я запомнил и записал; от соседа попахивало спиртным, как эликсиром откровенности. "Знаешь, - сказал он, - преступление века не в том, что президента ухлопали. Противно, конечно, и по- человечески жалко, но президент будет новый. Преступление века в том, что человек человека не всегда слышит и видит; ведь самые страшные - преступления против человечности..."

Человек был немолод и разговаривал, глядя прямо перед собой; я пропустил его в узеньком проходе возле ящика со льдом, зачерпнул из ящика холодных кубиков, сколько было мне надо, и возвратился в номер.

Не время и не место для шуток

После возвращения из Америки меня расспрашивали о мафии много и с великим пристрастием - о чем бы я ни собирался рассказывать. Вот я и решил эту главу начать с упоминания о таких просьбах, а заодно - и с прикосновения к ответам на них, тем более что проблема преступности сегодня - одна из самых непростых и самых наглядных американских проблем. Говорят о ней президенты и пишут журналисты, не облеченные государственными полномочиями, а внезапная ночная пальба воспринимается чаще всего очень лично - как звуки боя, в котором завтра могут выстрелить и в тебя. А мафия? Она тоже одна из сражающихся сторон...

Разговоры о преступности - даже там, за океаном,- всегда оказывались обсуждением конкретных подробностей чужой жизни - жизни, существующей в ином измерении, со своими нормами, далеко не всегда приемлемыми для нас. Поскольку все мои заметки скорее о состоянии души обыденной Америки, подробностях настроения великой страны, разговор о мафии должен был бы войти в них. Но для начала, мне кажется, надо сказать несколько слов о том, что же такое мафия, привычно локализуемая иными журналистами в Северной Америке. Несколько - в схеме - подробностей.

Возникла мафия на Сицилии еще в XI столетии как общество для защиты бедных, а конкретно - общество по контролю за распределением воды для полива. Очень не скоро - судьба многих политических движений,- но мафия приобрела известную нам репутацию, противоположную той, с которой возникла. (Еще в прошлом столетии мафиозо возглавляли крестьянские восстания и воевали в рядах краснорубашечников Гарибальди.) Со временем мафия стала подпольным государством в государстве. Начало интенсивной эмиграции беднейших итальянцев в Америку совпало и с экспортом мафиозо за океан; какое-то время мафия в Америке побыла даже этакой внутренней полицией, охраняющей итальянских эмигрантов от несправедливости. Но очень скоро мафиозо поняли, что Америка - именно та страна, где они смогут развернуться вовсю, и начали разворачиваться. Мечта о присоединении Сицилии к США бродит в их умах как сладчайшая из легенд; во второй мировой войне мафия в какой-то мере помогла провести высадку американских войск на Сицилии и долго правила кампанией за придание острову статуса 49-го штата. Как вы знаете, ничего из этого не вышло; мафия существует по обе стороны океана, в двух (а может, и больше чем в двух) государствах одновременно. Сейчас уже не то что я, грешный, но сами старожилы Америки не возьмутся извлечь нити, вплетенные мафией в ткань национального коврика. Мафия не раз выказывала присутствие даже в делах великой политики, ввязывалась в общие с ЦРУ операции, - сии тайны для меня (и для абсолютного большинства американцев, итальянцев, пуэрториканцев и прочих) не распахнуты - увы! - настежь. Книгу же о том, как живут люди за океаном, я пытаюсь выстроить вокруг весьма личных впечатлений об этой жизни, добавляя немного статистики, немного высказываний, запомнившихся историй, взятых из вызывающих доверие американских же источников. Понимая, что я пишу не учебник географии или политэкономии, боюсь утратить ваше доверие, переписывая общие места или посчитав, что вы не читаете газет; прежде всего я передумываю вместе с вами все увиденное за океаном, - спасибо, что вы слушаете. А мафиозо я не видел - и не пытался видеть.

Впрочем, можно было, кажется, попытаться. На улице с красивым названием Эль Камино дель Театро в калифорнийском городке Ла Гойя возле мексиканской границы знакомый, живущий неподалеку, показал мне дом в глубине частного парка. "Погляди,- прошептал знакомый,- над воротами стоят две телекамеры внешнего наблюдения, в кустах за оградой установлена сложная сигнализация, монтировали ее очень долго. Иногда к воротам подъезжает закрытый автомобиль, камеры разглядывают его, затем ворота раздвигаются, и автомобиль въезжает. Иногда закрытый автомобиль выезжает из усадьбы - тоже сквозь эти ворота, щелкающие, как мышеловка. Говорят, здесь живет один из шефов мафии на западном побережье". А может быть, это наоборот: кто-то спасается от мафии? Может быть, напутал мой знакомый?.. Короче, людей, которые наверняка что-то знали или явно дружили с мафией, встретить не удалось, посему, когда я буду говорить о законах и внезакониях, не стану валить на мафию все перестрелки, происходящие в Соединенных Штатах. Убийцы в стране разнообразны, и разные побуждения движут ими. Во всяком случае, среди лиц, убивавших каждого пятого президента США и покушавшихся на каждого третьего, сицилийцев, по имеющимся у меня данным, не было. Кто знает, каковы в своем разнообразии убийцы; мозг Джона Кеннеди, разбрызгавшийся по автомобилю в столице Техаса Далласе, не отмщен до сих пор; двадцать тысяч пятьсот десять человек, убитых в Америке только в прошлом году, - статистическая абстракция...

Абстракция? Если сравнить официальные полицейские статистики в пересчете на сто тысяч населения, то это в три с половиной раза больше, чем в Канаде, в два раза больше, чем в Англии, Франции или Японии, в семь раз больше, чем в Бельгии, в девять раз больше, чем в Дании; даже больше, чем в Гонконге, - в пять раз. Не мое дело заниматься сыщицкими расчетами; убийство одного-единственного человека обескровливает планету, а среди двадцати с половиной тысяч людей на-верняка погибли потенциальные великие живописцы, о которых мы никогда не услышим, поэты и летчики, которые уже не состоятся, матери, чьи дети никогда не будут зачаты.

Впрочем, здесь несколько уточнений.

Мафия стала еще одной из разновидностей бизнеса. Оборотный капитал мафиозо достигает сорока восьми миллиардов долларов, чистая их прибыль - двадцать пять миллиардов в год. На одном лишь издании порнографической литературы мафия зарабатывает больше двух миллиардов долларов ежегодно (этот пример годится и для одной из уже прочтенных вами глав - многое заплелось в заокеанской жизни). "Порноприбыли" мафии почти таковы, как ежегодный доход крупнейшей корпорации США "Экссон" (все данные - из недавнего номера журнала "Тайм", одного из солиднейших массовых изданий страны). Так что мафия порождена капитализмом и принята им в систему как одна из главнейших планет. Я не буду анализировать многие приметы и тайны мафии - все равно это будет пересказ чужих сочинений,- просто не могу не сказать, что современная мафия многолика и убийства, творимые ею,- лишь одна из примет.

Но я уже заговорил об убийствах.

Собственно, это глава не о мафии, это глава о смерти. .

Статистика всезнающа, но холодна, как железо на морозе. Я не буду вас утомлять ею. Скажу только о смертях насильственных, внезапных, когда один человек прекращает жизнь другого. Одиннадцать из ста тысяч американцев ежегодно кончают жизнь самоубийством; из тех же, кого там убивают другие люди, пятьдесят три процента гибнет от пуль из револьверов и пистолетов, восемнадцать процентов - от ножей; руками убивают девять процентов, из винтовок - пять процентов, обрезов- восемь процентов, другими способами - дубинами, например,- семь процентов. Это вполне официальные данные ФБР, и я не смею в них сомневаться. Каждые двадцать шесть минут в США совершается убийство,- прежде чем вы дочитаете эту главу до конца, кого- то убьют. А Земля не прекратит вращаться, и в мире не убавится смеха, и слова английского поэта Джона Донна, процитированные Хемингуэем в эпиграфе к роману "По ком звонит колокол", не вспомнятся, и колокол не ударит. Привыкли.

Перебирая пленки, отснятые мной в Америке, нашел между ними запечатленную стенку бара в техасском городе Амарилло. На дощатой стене за спиной у толстенькой барменши средних лет белеет прямоугольный плакат, запрещающий посетителям покупать спиртное, если у них есть при себе огнестрельное оружие. Пьяные стреляют чаще,- но почему трезвые вооружены? Почему так легко выстрелить в человека? В Америке больше полутораста миллионов единиц огнестрельного оружия находится в частном пользовании - скоро в Техасе выпить некому будет,- и это в большинстве случаев не разбойничье снаряжение,- оно и не регистрируется, как правило, - основная масса оружия предназначена для самозащиты. Каждый понимает, что лучше всего защищаться самостоятельно, не ждать помощи от соседа, а спастись самому - выстрелить первым; сейчас в моде маленькие, однозарядные револьверы - "спутники на субботний вечер"; второй выстрел, если промажешь, будет уже в тебя. Одиночество рождает не только философию защиты от жизни, оно учит и защите от смерти, оно универсальный учитель.

Есть у Фреда Циннемана фильм под названием "Точно в полдень"; я люблю его, по-моему, это вообще один из лучших вестернов, снятых когда бы то ни было. Во второй половине фильма есть очень характерный диалог на характерном фоне. В маленький городок, где происходит, действие, вот-вот ворвется вооруженная банда. Противостоит ей одинокий шериф - каждый из жителей городка вооружен, но каждый нашел причину, чтобы не вмешиваться. Некий старик, сдвинувший шляпу на глаза, мирно отдыхает в кресле-качалке, и мальчик допытывается у него, что же нынче произойдет. Мальчик выспрашивает у старика, служебная ли обязанность борьба со злом. Если б шериф Кейн был не шерифом, просто жил здесь, он вел бы себя как все? Старик молчит. "Что - шериф единственный хороший человек в городке, а все другие плохие?" - не унимается мальчик. Старик молчит. "Ну, скажи мне,- пристает паренек,- откуда берется добро, а откуда зло? С чего начинается ответственность каждого?" Старик приподнимает шляпу с умных выцветших глаз и улыбается: "Такая хорошая погода сегодня. Ты иди. Поиграй с товарищами в хорошего шерифа и бандитов". Снова надвигает шляпу и замолкает.

Шериф, естественно, выиграет схватку: он стреляет лучше, и на его стороне будет удача. Но те, кто победил, и те, кто потерпел поражение, разделены всего- навсего барьером удачи и нашим отношением к ним - не больше. Суд часто существует за пределами привычных моральных категорий, герои обходятся без адвокатов и присяжных, выясняя свои отношения по дуэльному кодексу, а любопытных мальчиков, размышляющих о высоких материях, не всегда удостаивают своевременными ответами. Жизнь и смерть ходят рядом, и человек должен выстрадать собственное отношение к ним, собственные способы утверждения на свете. В этом американцы ссылаются иногда на классику, на то, что величайшие характеры не уповали на суд, а сами его творили. Царь Эдип у Софокла не ожидал ареста, Гамлет не обращался в полицию, а герои Достоевского тоже больше руководствовались голосами души, чем уголовным кодексом. Американская смерть бывает интимной, словно карточный проигрыш,- одна из форм расплаты в игре, ведущейся постоянно. Человек, не умеющий дать сдачи самостоятельно, не многого достигает; насилие всегда было неотделимо от самого понятия власти, а логика американского индивидуализма дает вам право на такую самозащиту, какой требуют обстоятельства. С первых лет этой страны в ней чтили людей, умеющих постоять за себя и свести счеты; бандиты всегда образовывали особый мир, противопоставленный большинству и преодолимый прежде всего силой оружия, а не толстыми кодексами. До сих пор видовые альбомы штатов переполнены фотографиями усатых шерифов, стрелявших в прошлом столетии лучше всех и лицом к лицу побеждавших целые банды. В Калифорнии, скажем, сто лет назад за выстрел сзади вешали без суда, в чью бы спину, в чей бы затылок он ни был направлен. Убитых выстрелом в грудь закапывали без следствия: он видел нападавшего, но не успел защититься - погиб в честной стычке. В середине прошлого века в Калифорнии разгулялись преступники, прибывшие из Австралии, они подличали, стреляли из-за угла, грабили по ночам, нападая на отдаленные поселения. Золотоискатели не приглашали регулярную армию для защиты, они создали на время Комитет бдительности, куда вошли лучшие из стрелков, изловили и тут же повесили на субтропических деревьях девяносто одного австралийца вместе с их главарем Джимом Стюартом. Вот уже больше ста лет бытуют предания о быстроте, с которой на Дальнем Западе умели выхватывать и разряжать шестизарядный револьвер Кольта. Я храню туристские проспекты сегодняшнего штата Аризона, где рассказ о легендарном кольте вынесен в особую главу - похвала орудию, выделившему лучших, ловчайших, умелейших; так дарвинисты пишут о первой палке, ставшей орудием труда и сотворившей человека из обезьяны.

Законы и отношение к ним изменялись в США за истекшее столетие, совершенствуясь неустанно, но социальные основы не изменились. Человеческое сознание, привычка к мышлению установленными категориями куда более консервативны, чем продукция оружейных заводов. Однажды я рассказывал о стотрехлетней старушке, ограбленной юнцами на перекрестке в Нью-Йорке. "Ах, я бы их застрелила..." - вздохнула бабуся, у которой забрали два доллара мелочью. Она не желала при-знать, что оказалась слабее ретивых школьников; дело не в двух долларах, а в беззащитности, которая всегда предвестник конца. И сегодня в большинстве штатов право на самозащиту и на охрану своей собственности разрешает стрелять в человека, вошедшего в твой дом без приглашения. Время от времени газеты пишут о безутешной жене, прихлопнувшей супруга, явившегося среди ночи из бара и мычавшего в ответ на ее предупреждение. Иногда убивают почтальонов; все это казусы, но вытекающие из образа мышления и бытия; человек, в жизни, смерти и правосудии положившийся на себя самого,- самостоятельный до одиночества... Все это не ковбойские самосуды, такие справедливые и красивые в вестернах.

Когда я был в Техасе, газеты писали, что на одной из тамошних ферм двадцатичетырехлетний Вернон Джонсон выстрелом в сердце убил своего четырнадцатилетнего брата Роджера - ребята сидели дома с винтовкой и револьвером.

Актриса Софи Лорен сказала в интервью, что всегда носит пистолет в сумочке, а ее муж, продюсер Карло Понти,- два: один в пиджаке, а другой в специальной кобуре под коленом,- супруги, думаю, вооружились не оттого, что начитались газет, просто их уже грабили, и они тоже готовы к самозащите.

Полиция, конечно, существует и действует, но она как бы сама по себе. Именно поэтому мне запомнилась история, поведанная как-то видным американским журналистом, лауреатом Пулитцеровской премии Годдингом Картером, издателем большой газеты на Юге США. Сын Картера написал и опубликовал статью, порицающую ку-клукс-клан; парню тут же позвонили и пригрозили прикончить. Тогда Годдинг Картер купил револьвер 38-го калибра и набрал номер одного из местных руководителей клана: "Если хоть волосок упадет с головы моего сына, можешь считать себя покойником",- и провернул барабан легендарного кольта перед телефон" ной трубкой. Местный шериф, стоявший рядом со взволнованным Картером, взял трубку и добавил в нее, что если журналист промажет, то уж он из своей полицейской пушки наверняка попадет в живот.

Все защищаются либо пытаются защищаться. Тема мстителя - одна из самых традиционных в американских фильмах и книгах. Человек вершит свою собственную справедливость, сам стремится сохранить свою жизнь и все прочее, что считает принадлежащим себе,- индивидуализм так индивидуализм.

Американцы зовут это по привычке "традицией переселенцев", "особенностями границы", дети в четыре года получают в подарок игрушечный пистолетик, в двенадцать учатся стрелять из пневматического ружья, а чуть позже приобретают мелкокалиберный револьвер (примерно такой, как тот, из которого Сирхан 4 июня 1968 года застрелил Роберта Кеннеди). Дорожные знаки часто продырявлены - в газетах время от времени пишут об этом, призывая автомобилистов подыскать себе другую забаву и не палить из машин на полном ходу.

Я рассуждаю здесь о теневой стороне заокеанского быта, которая очень неприятна и беспокойна абсолютному большинству американцев. Глупо и бессмысленно сводить отношения внутри любого общества к простенькой схеме, но так или иначе там, где хоть однажды поощрялась трусость, трусы разрастались, словно плесень в сыром углу; поощренный жулик становился родоначальником целой коалиции жуликов; если одобрялся донос, тотчас находилось достаточно доносчиков, кричавших о своей правоте; насилие, одобренное однажды, становилось многократным и труднопреодолимым. Старый американский философ Торо сравнивал этот процесс с трением, нарастающим в механизме и угрожающим его существу.

Герои становились в передний, витринный ряд, но подонки тянулись следом, утрируя поступки людей достойных,- так тени, отброшенные человеческими фигурами, утрируют подчас их движения. Капиталистическая власть приросла к предпринимательству, стала неотделима от него; механика власти в преступном мире пародийно повторяет государственную организацию. За последние годы в Соединенных Штатах одними из самых кассовых оказались два двухсерийных фильма Френсиса Копполы "Крестный отец"; там очень серьезно исследуется вопрос о природе преступного мира и одновременно - как неотъемлемый от него - о философии власти. Насилие как образ жизни мафиозо четко определяет отношения внутри их сообщества; зло неизбежно, а самый сильный живет лучше всех. Хорошо быть самым сильным...

Это сложная и неприятная тема. Когда-то в королевской Испании религиозный фанатизм сросся с доносительством - соединение фигуры с тенью породило инквизицию. Соединение национального фанатизма с философией исключительности и силы - тоже фигуры с тенью - не так давно укрепляло фашизм и нацизм в Италии и Германии. Страна должна опасаться того, чтобы в плоть и кровь ей не вросли все государственные отходы,- человеческий организм погибает, если его естественные фильтры отказывают и оставляют в крови все шлаки. Я видел в США людей, борющихся за достоинство своей страны и за собственное достоинство,- их немало. Но народ постоянно расплачивается по старым и по новым счетам,- современные Соединенные Штаты похожи на ребенка, о котором я читал и слышал в Нью- Йорке. Трехкилограммовая девочка родилась в Бруклине с огнестрельной раной - пуля нашла ее в материнской утробе: стреляли в живот беременной женщине. Соединенные Штаты тоже были ранены еще при рождении.

А если оставить в покое метафоры, это очень гнусно - выстрел в живот беременной женщине. Причем пули ранят не только тех, кого они задевают непосредственно. Детройтские дети наверняка долго будут по-мнить историю, о которой я узнал из утренней газеты в симпатичном городке Талса. Утро было как утро и сообщение как сообщение, я обратил на него внимание потому, что рядом была фотография красивой женщины - мисс Бетти Маккастер. А вот что произошло с ней - дословно перевожу здесь начало заметки: "Детройт. У семилетней Лауры Донолли и тридцати пяти других детей только что начался урок английского языка в первом классе. Вела урок их постоянная учительница, сорокашестилетняя мисс Бетти Маккастер. В класс зашел незнакомый человек, вынул из кармана револьвер и что- то сказал учительнице... "Мисс Маккастер плакала и закрывалась руками,- сообщили дети в один голос,- но тот мужчина начал стрелять..."". Здесь же фотография убитой учительницы.

Путешествуя, я старался привыкнуть к мысли о том, что убийство может быть обыденным, но не мог привыкнуть; американцы тоже не привыкают, всякий раз возмущаясь заново, всякий раз требуя сурового наказания для преступников. Я хочу вам сейчас рассказать о том, как однажды наказывали подонка. Это был самый невезучий подонок за последние десять лет, и я вам постараюсь изложить почему. Наверное, о Гэри Марке Гилморе вскоре можно будет узнать поподробнее: объявлено, что его адвокат Деннис Боаз заканчивает книгу о своем подзащитном, а кинопродюсер Дейвид Сасскайнд прилетел в штат Юта для подписания договора на фильм; следом за ним вылетел другой продюсер, тоже вознамерившийся снимать фильм о Гилморе. Я впервые узнал обо всем этом, проезжая по штату Юта, и решил проследить историю до конца, чтобы рассказать о ней вам. Американская страсть к подробностям и желание знать обо всем немедля вышвырнули портреты долголицего блондина Гилмора на первые полосы солидных газет; об астронавтах и великих изобретателях сроду не писали так много, как об этом подонке. Еще бы, Гилмор оказался первым за десять лет человеком, которому реально угрожала смертная казнь,- со 2 июня 1967 года (штат Колорадо, газовая камера) в США никого не казнили. Сидит Сирхан, убивший Роберта Кеннеди, сидит Рей, застреливший Мартина Лютера Кинга, сидят более четырехсот изощренных убийц, приговоренных к смерти, но вот уже десять лет приговоры в исполнение не приводятся. В стране, где стреляют очень много, "внезаконные стрелки" имеют множество оснований для кассаций и проволочек. Я рассказывал, как шериф на Юге пригрозил просто всадить потенциальному убийце пулю в желудок,- уж он-то знал, как быстрее добиться торжества справедливости. Но Гэри Гилмор попался в штате Юта, где самую уважаемую часть населения составляют колонизовавшие эту землю мормоны - религиозные сектанты, угрюмо ожидающие конца света. Гилмора немедленно приговорили к смертной казни, и вдруг всей Америке стало ясно, что впервые за последнее десятилетие преступника таки прикончат-именем закона. И все заинтересовались... Движение за отмену смертной казни, очень сильное в США, тоже не очень заступалось за убийцу, слишком уж было все ясно.

...Если продюсеры будут снимать фильм о Гилморе, то это, думаю, должен быть телевизионный фильм - с крупными планами и действием, происходящим в закрытых помещениях ограниченной площади, ведь из тридцати пяти лет своей жизни восемнадцать Гилмор провел в тюремных камерах.

...Выпущенному из каталажки в очередной раз Гэри Марку понадобились деньги. Поскольку способ их заработка был выяснен Гилмором раз и навсегда, он зашел в мотель маленького городишка Прово и предъявил свой револьвер тамошнему клерку, двадцатипятилетнему Бенни Бушнеллу. Бушнелл был женат, у него рос годовалый сын, и жена ожидала еще одного ребенка. Парень хотел учиться в университете, но денег не было, и он устроился на работу, чтобы кое-как продержаться до рождения нового наследника; так что особого сопротивления гостиничный клерк и не думал оказывать. Гилмор выпотрошил мотельную кассу (было в ней сто двадцать долларов); дальше он объяснял свое поведение так: "Я приставил револьвер к виску Бушнелла и сказал, чтобы парень лег на пол у своей стойки. Он замешкался, и я дважды выстрелил ему в голову".

На Гилморе висело еще одно не твердо доказанное убийство - на бензоколонке в Ореме, совершенное за сутки до этого. Короче говоря, Гэри Марка приговорили к смертной казни, и присяжные не дрогнули, приняв решение единогласно. Но с этого момента все только лишь началось, ибо вступил в свои права кощунственный процесс превращения смерти в театральное зрелище.

Американская смерть бывает необычна, тем более что на территории этой страны всегда умели славно стрелять, укрощать скакунов, принимать быстрые решения и красивые законы. Когда Томас Джефферсон писал знаменитую Декларацию независимости, он первым пунктом внес туда право на жизнь, и так вошла она в историю. Но по правилу "фигуры и тени" уродливая тень права на смерть тянется за красивым тезисом Декларации, и в деле Гилмора можно было все это наблюдать.

Вначале произошли легкие стычки: губернатор Юты Келвин Ремптон отложил исполнение приговора до рассмотрения апелляций, а председателем апелляционого жюри штата был Джордж Латимер, недавно выступавший защитником на процессе лейтенанта Уильяма Колли, военного преступника, палача вьетнамской деревеньки Сонгми. Но сам Гэри Марк Гилмор устал, видимо, от своей славы, проиграл и ставил точку. Он сказал, что не будет подавать никаких апелляций, и просит, чтобы его казнили; умереть он, по его же словам, должен "как человек" и посему хочет, чтобы его расстреляли, и просит выдать ему перед казнью шесть жестяных банок знаменитого колорадского пива "Курс".

Теперь изложу вам только факты, потому что в дальнейшем оказалось, что Гилмору не так легко умереть. Приученные к театрализации смертей, многие американцы начали готовиться к необычному представлению, а это требовало времени. Гилмор тоже входил во вкус. Он сказал, что еще бы напоследок хотел жениться - благо невеста сыскалась, двадцатилетняя девица с двумя детьми неведомого происхождения, прежде ему незнакомая, но, несомненно, достойная. Поскольку бракосочетание задерживалось, невеста и жених успели еще демонстративно отравиться снотворным - не до смерти, впрочем, но так, что их надо было откачивать, и даже солидная "Нью-Йорк тайме" напечатала портреты и подробности страданий несостоявшейся четы. Где-то готовилась рожать юная вдова пристреленного Гилмором клерка, о ней никто не заикался; туристы ходили на экскурсии в мотель Прово и слушали репортажи из тюрьмы, идущие среди самых важных последних известий. Шоу разворачивалось вовсю.

В городке Салина штата Юта я спросил у продавца газет, что он думает о событии. "О, это будет грандиозно,- сказал немолодой мужчина и пощелкал языком.- Вы поедете в Солт-Лейк-Сити? Я бы съездил..."

Гилмор сидел в главной тюрьме штата, в двадцати милях к югу от Солт-Лейк-Сити, и расстрела ожидали со дня на день. В газетах писали, что Гэри Марку предстоит быть тридцать девятым расстрелянным в штате; его посадят на деревянное полукресло с высокой спинкой и подлокотниками, привяжут за шею, руки и ноги, а к груди приколют большое алое карточное сердце. Если раньше расстреливали на дороге возле тюрьмы, то сейчас приводят в порядок специальную площадь в пятьсот гектаров: как же - такой случай...

Семюэль Смит, старший охранник тюрьмы штата, сказал, что едва была объявлена запись в добровольческий отряд расстреливающих, сразу же предложило свои услуги около трех десятков людей, а нужно всего пятеро, одно ружье из пяти не зарядят, чтобы никого потом совесть не мучила. Каждый из участников расстрела получит за труд сто семьдесят пять долларов и сможет купить себе хороший штуцер индивидуальной работы, бьющий без промаха на приличное расстояние.

Довольно, наверное, об этом. Скажу только, что срок казни откладывали со дня на день еще в течение двух месяцев и только в начале 1977 года Гилмора наконец пустили в расход. На газетной бумаге, где была описана его никчемная жизнь, можно бы издать множество книг с популярным изложением уголовного кодекса всех штатов США. Или еще чего-нибудь. А впрочем, американцы живут, умирают, пользуются газетной бумагой и всем остальным по своему обыкновению и усмотрению; я все время пытаюсь рассказать вам именно об этом, а еще больше хочу, чтобы вы сами поразмышляли о чужих жизни и смерти.

Заступаясь за Гилмора, писали даже, что он, мол, хотел умереть и его история - просто род самоубийства, хоть я не могу понять в таком случае, почему же он выстрелил в висок не себе, а мотельному клерку. Не всякая смерть на миру красна, а самоубийства в Штатах - особая статья, их изучают и классифицируют особо.

Достаточно порассуждав о чужой жизни, я пишу в этой главе о чужой смерти, изучаемой в Америке серьезно, подробно и даже, я сказал бы, с любопытством. Общество, не скрывающее своего индивидуализма, пытается понять себя, много размышляет и пишет о человеческой гибели как последнем из одиночеств, о самоубийстве как добровольном уходе в уединение.

Считается, что по крайней мере тысяч пятьдесят пять - шестьдесят американцев ежегодно кончают самоубийством, но доказано и юридически оформлено бывает одно лишь самоубийство из двух. Считается, например, что каждая шестая автомобильная катастрофа - сознательное самоуничтожение водителя. Ежегодно в Америке тысяч двести людей явно или тайно пытаются совершить самоубийство, а восьмистам тысячам очень деловая мысль о самоубийстве хоть раз в год, а приходит в голову. В хорошо изученном обществе - а Соединенные Штаты именно таковы - все прогнозируется. К примеру, считают, что в 1977 году семьдесят - восемьдесят тысяч молодых людей (семнадцати - двадцати четырех лет) попытаются покончить с собой и четырем тысячам из них это удастся. Пятнадцать тысяч студентов совершают за год попытки самоубийства, среди молодежи это вообще вторая по частоте из причин смертности.

В жизни, о которой пишу я, человек постоянно делает огромную ставку - на все. Кто-то выигрывает, кто-то проигрывает. Здесь получают сразу все или стреляются - половинчатые жизни, половинчатые удачи, невыразительные люди никогда не бывали в моде в Америке. Ты сам за себя, и будь добр, человече, привыкай к правилам игры, в которую вошел. Да, в течение одной жизни здесь успевали проделывать миллионерские и президентские карьеры от нуля, но куда чаще проделывают здесь и антикарьеры - к нулю, похожему на револьверный ствол в поперечном сечении. Америка жестока и мускулиста; люди, преуспевшие в жизни, далеко не всегда склонны жалеть неудачников, это вроде как футболисты основного состава не жалеют запасных игроков. Здесь надо глядеть, чтобы у самого нога не подвернулась и не оказался вне поля; игра жестока, но призы достаются только участвующим в ней. Жизнь, смерть - части грандиозного спектакля, поставленного вовсе не для расслабленных любителей.

Смерть бывает и метафорической - это тоже в порядке вещей; я вам расскажу еще об одном художнике.

Густав Корн достаточно известен в Чикаго, он приехал в Штаты после войны, оставив Венгрию, Будапешт, где учился живописи и где пытался стать художником, достойным выставок в крупных картинных галереях. Пейзажи, которые рисовал Корн, не раскупали. И тогда эмигрант, приняв приглашение чикагских колбасников, начал работать для них. "Директор колбасной фирмы увидел мои пейзажи, пригласил меня и предложил нарисовать сосиску,- говорит Корн.- Я рисовал сосиски с горчицей и с кетчупом, сосиски с луком на тарелке и на лепешке. Поверьте, что нет двух одинаковых сосисок, как нет двух одинаковых пейзажей. Во мне умер живописец, но я великолепно зарабатываю, рисую сосиски для кафетериев семи штатов".

В поисках своего места на свете и самих себя люди проходят сквозь рождения и сквозь гибели, стряхивая с плеч многие вчерашние драгоценности, за которые никто сегодня не платит; иногда можно стряхнуть с себя бриллиант и поднять картофелину, но кто, скажите, был сыт бриллиантами? Таковы правила чужой жизни - необходимость постоять за себя и ежеминутно быть готовым к потасовке или к горячим объятиям,- никогда не ведаешь, к чему именно, - они, эти правила, воспитывают людей сентиментальных и жестких, добрых и немилосердных одновременно.

Это очень серьезная страна.

В аэропорту Атланты, на глубоком американском Юге, меня задержал полисмен. Я уже десять раз проходил сквозь арку, определяющую металлические предметы в моих карманах, а дверь гудела и гудела, наводя полисмена на мысль о пулемете, затаенном в недрах моей одежды. Наконец полицейский не выдержал и, сноровисто ощупав меня, сразу же обнаружил охотничий нож со штопором, который я уже так давно и неизменно вожу с собой, что привык к нему и забыл вынуть из кармана плаща.

"Что это?" - спросил полисмен, угрюмо глядя на нож.

"Нож",- игриво ответил я, не чувствуя потребности в оправданиях.

"Зачем?" - спросил полисмен уже очень серьезно.

"А я, знаете, люблю выпить в полете с экипажем. Здесь есть штопор, и он..."

Не дослушав меня, полисмен отложил нож в сторону.

"Не время и не место для шуток,- сказал мне усталый человек с револьвером в расстегнутой кобуре.- Вчера угнали самолет, и, поверьте, здесь совсем не сладко дежурится. У кого-то бизнес - угонять самолеты, а у меня - мешать тому, чтобы угоняли..."

Я виновато взглянул на полисмена, потому что прав был он, а не я.

1976

предыдущая главасодержаниеследующая глава








© USA-HISTORY.RU, 2001-2020
При использовании материалов сайта активная ссылка обязательна:
http://usa-history.ru/ 'История США'

Рейтинг@Mail.ru