НОВОСТИ   БИБЛИОТЕКА   ИСТОРИЯ    КАРТЫ США    КАРТА САЙТА   О САЙТЕ  










предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава четырнадцатая. "Я хочу их понять..."

- Арти, будь другом, помоги феодалу одеться! - сказал Рузвельт своему камердинеру, появившемуся несколько мгновений спустя.

- Что прикажете, сэр, сразу же костюм для позирования? - спросил Приттиман с белозубой улыбкой.

- А который час? Ого, без пяти двенадцать! Плаху уже сколачивают? Палач точит топор? Спасения нет?

- Пока что только вам, сэр, доводилось спасать людей от современной плахи... Я имею в виду электрический стул, - без улыбки проговорил Приттиман.

- Ладно, ладно, - добродушно сказал Рузвельт, - плаха мне теперь не грозит.

- Теперь, сэр? - недоуменно переспросил Приттиман.

- Да, теперь. Гитлер уже явно упустил свой шанс, а от наших куклуксклановцев меня убережет Майк Рилли. Но ты мне не ответил - как там дела на Монмартре?

- Где, сэр?

- Это такое место в Париже, где обычно собираются художники.

- А-а, вы опять шутите, сэр! В гостиной пока еще никого нет, кроме миссис Шуматовой. Она устанавливает свои принадлежности и моет кисточки.

- Отлично. Но время летит. Ты знаешь, мне почему-то кажется, что сегодня оно мчится еще быстрее, чем обычно. У меня даже такое впечатление, будто я ощущаю легкий свист ветра в ушах. С чего бы это?

Рузвельт сидел в кресле, куда его перенес с кровати Приттиман, и наблюдал, как камердинер вынимает из шкафа одежду.

- Давай сюда мой серый камзол, то есть пиджак, красный шарф, то есть галстук, и черную попонку, прости, накидку. Ее я, конечно, надену потом.

Сильными и вместе с тем мягкими, осторожными, но четкими движениями Приттиман одел президента и взялся за стоявшую у окна коляску, чтобы подкатить ее к креслу. Но едва коляска пришла в движение, как раздался отвратительный писк.

- Это еще что такое? - подняв брови, спросил Рузвельт. - Ты наступил на хвост мыши?

Приттиман приоткрыл рот от удивления и испуга.

- Все ясно, лентяй ты эдакий! - добродушно сказал президент. - Колеса плохо смазаны.

- Простите, сэр, ради бога, простите, - пробормотал Приттиман. - Вчера вы вернулись прямо к обеду, а потом приказали отвезти вас в дом. Наверное, я забыл...

- Сто лет тому назад тебя послали бы на галеру за такой страшный проступок, - продолжал шутить Рузвельт. - Но теперь всевышний этого не допускает... Впрочем, господь бог не всегда справедлив. Я не совершал подобных преступлений, а он приковал меня к галере на всю жизнь... Ладно, занимайся своим делом, а мне дай газеты и журналы, вон с той тумбочки. Я еще не все прочитал.

- Что интересного пишут, сэр? - спросил Приттиман, снимая колесо с коляски и радуясь поводу отвлечь президента.

- Боже мой, - с притворным удивлением произнес Рузвельт, - ты что, не читаешь газет?

- Читаю, конечно! Очень интересно, когда они ругают вас, сэр!

- Ты с ними согласен? - лукаво спросил президент.

- Я им сочувствую, сэр, - без улыбки ответил камердинер.

- Сочувствуешь? - поднял брови Рузвельт.

- Я всегда сочувствую умалишенным, сэр! Кого боги хотят наказать, того они лишают разума.

- Это верно, конечно, - рассмеялся президент.

- Я читаю газеты после вас. И, как правило, после мистера Хассетта. Но сегодня он занят какой-то важной работой, и я смогу добраться до газет пораньше. Впрочем, может быть, сегодня в них ничего особенного нет?

- Не скажи! Ругани по моему адресу, которую ты так любишь, там предостаточно. Однако... - президент протянул руку к газетам и быстро нашел ту, что искал. - Я тебе кое-что прочту. А ты работай, работай! Хорошо, что ты успел меня одеть. Кстати, в далеком прошлом одевали только королей. Это была торжественная церемония, во время которой король принимал посетителей. А теперь одевают меня. Стало быть, мы катимся назад, к феодализму. Это все козни старого Черчилля... Вот, нашел хорошую ругань. Нет, погоди! Разговоры о том, что в Ялте я продал Европу большевикам, видимо, начинают кое-кому надоедать. Вот! Это редакционная статья в "Нью-Йорк тайме", и называется она "Проблемы победы". Послушай: "В громозвучную симфонию, под аккомпанемент которой армии Объединенных Наций с триумфом завершают войну в Европе, странным и тягостным диссонансом врываются непрекращающиеся споры, перепалки и резкие, выпадающие из музыкального контекста арии дипломатов. Это вызывает гнев и порождает уныние..." Вот так-то, мой друг Приттиман.

- Это правильные слова, сэр. Я простой человек, но из того, что мне приходилось читать или слушать по радио, даже мне ясно, что вас зря обвиняют в том, что вы отдали большевикам Европу, Польшу, например. Я сам в Польше никогда не был, но у нас в Штатах много поляков. Они покинули свою страну еще до войны - бежали от голода и безработицы. А то, что рассказывают про Болгарию и Румынию, ничуть не лучше... Понятное дело, эти болгары, поляки и румыны не хотят больше голодать и не хотят безработицы. Дядя Джо обещает им другую жизнь. Наверное, многие соглашаются. При чем же тут вы, сэр?

- Об этом можно долго говорить, мой друг, - задумчиво произнес Рузвельт. - Но я тебе лучше прочту еще одну статью... Нет, нет, ты заканчивай со своим колесом, а я тебе почитаю. Это письмо в редакцию журнала "Лайф". Имя автора мне не знакомо. Но вот что он отвечает тебе, послушай!

- Мне?! - с недоумением и чуть ли не с испугом переспросил Приттиман.

- Боишься куклукс-клана? Не бойся, твое имя здесь не упоминается... Итак, некий профессор Борджезе против того, чтобы мы сотрудничали с Россией. Он, видимо, расист, ненавидит азиатов, а заодно наверняка и негров... И обо всем этом он пишет в своей статье. Пишет и о Польше. А читатель Джозеф Эфриз из Чикаго отвечает ему. И отвечает вот что: "Весьма прискорбно, что профессор Борджезе, вопреки его очевидной эрудиции, не знает, какое время показывают часы мировой истории. Что мы пытались сделать в Тегеране, Думбартон-Оксе, в Ялте? Ответ очевиден для всех, кто подходит к этому без предвзятостей. Наши цели - уничтожение фашизма и милитаризма и создание послевоенной организации для сохранения мира. И все знают, что эти цели могут быть осуществлены только путем тесного сотрудничества трех великих держав.

Поэтому особенно прискорбно, что профессор Борджезе примкнул к числу немногих уцелевших обструкционистов, вытащив на свет старое красное пугало: лавину азиатских орд и призраки Сталина и большевизма.

Он проливает горькие слезы над судьбой Полыни. Однако суть польского вопроса вовсе не в том, где именно будут проходить границы. Вопрос сводится вот к чему: возобладает ли аграрная реформа, которая даст землю крестьянам, или возобладают помещики, представляемые лондонской группой. Три великие державы официально зафиксировали свое решение, что у власти в Польше будет стоять избранное народом правительство, которое осуществит вековые мечты польских крестьян о земле. Возможно, что эта программа не по вкусу польским помещикам в Лондоне, но мы все знаем, что времена феодализма уже миновали.

...Давайте же всеми силами способствовать растущему единству и сотрудничеству трех великих держав - на этом единстве зиждутся надежды на мир во всем мире. Джозеф Эфриз, Чикаго, Иллинойс".

Кому читал это письмо президент? Приттиману?.. Нет, он читал его Черчиллю. Он читал его самому себе. Разве не Черчилль был движущей силой, пружиной, под давлением которой разворачивались интриги вокруг "польского вопроса"? И разве не он, Рузвельт, фактически благословлял его на это, пытаясь внутренне оправдать свою позицию тем, что препятствует воцарению безбожного строя в Восточной Европе?

Президент читал письмо вслух, как бы посылая бумеранг на английские острова и забывая, что это древнее оружие имеет обыкновение возвращаться назад.

"И ты прав, и я прав... И так бывает в жизни", - подумал Рузвельт.

- Ну вот, - сказал он, закрывая журнал и бросая его на кровать. - Скоро ты закончишь?!

- Еще пять минут, сэр, не больше! Можно было, конечно, позвать мастера, но это моя вина, и я должен все сделать сам. Спасибо, что вы не ругаете меня.

- День и ночь я только и делаю, что со всеми ругаюсь. На этот раз решил сделать исключение! - улыбнулся президент. - Подвинь-ка мое кресло ближе к окну... Еще ближе! Так. Хорошо.

Он раздвинул чуть колыхавшиеся от легкого ветерка занавески и, немного подавшись вперед, сказал:

- Какой отличный день! Похож на майский или июньский, только без изнурительной жары. Не понимаю, как люди в такие дни могут умирать...

- А кто умер, сэр? - настороженно спросил Приттиман.

- Ллойд-Джордж. Во время первой мировой войны он был британским премьером.

- В каком же возрасте он умер?

- Ему было восемьдесят два.

- Неплохо! Хотел бы я дожить до такого возраста.

- А ты прикажи себе - и доживешь. Не так уж это трудно. Вот, например, Ганди...

- А это кто, сэр?

- Махатма Ганди. Индиец. В прошлом году ему исполнилось семьдесят пять лет, и газеты сообщают, что он решил прожить еще пятьдесят.

- И проживет? - с удивлением и восхищением в голосе спросил Приттиман.

- Если ему не помешает наш друг Уинстон. Ганди возглавляет борьбу индийцев за независимость. Будь на то воля Черчилля, он сделал бы из него "барбекью"... В нашем доме все живы-здоровы? - неожиданно меняя тему, спросил Рузвельт.

- Все в полном порядке, сэр, - ответил Приттиман. Он понимал, конечно, что вопрос президента в первую очередь относится к Люси, но стал подробно распространяться о том, чем сейчас заняты Маргарет Сакли, Лора Делано, Луиза Хэкмайстер и Грэйс Талли. И только в конце - как бы между прочим - упомянул, что миссис Разерферд недавно вернулась с купания... Потом громко объявил: - Коляска готова, сэр!

- Прекрасно! - сказал президент.

Приттиман бережно пересадил его из кресла в коляску.

Все идет хорошо. Позирование? Ладно, так и быть, искусство требует жертв. Главное то, что он снова обрел жажду деятельности. Заноза, больно ранившая сердце Рузвельта, почти вынута - сегодня он подпишет ответ Сталину. Послезавтра произнесет речь памяти Джефферсона. Затем поездка в Сан-Франциско на открытие "Дома добрых соседей". Потом он отправится в Лондон, чтобы попытаться договориться с Черчиллем о дальнейших отношениях со Сталиным. Затем... В сознании Рузвельта мелькнула мысль: а не поехать ли ему затем в Россию?

Он не раз думал об этом и в довоенные годы, но ни о каких практических планах речи быть не могло, - требовалось немало времени, чтобы отношения между Соединенными Штатами и Советским Союзом должным образом "устоялись", чтобы постепенно выявились вопросы, требующие решения на высшем уровне...

Потом война. Да, он побывал один раз в России - в Крыму. Но разве это был подходящий момент, чтобы познакомиться с жизнью этой страны и системой ее управления? Нет, конечно! Если ехать, то через два-три года после окончания войны, когда улягутся волны разбушевавшегося моря.

Интересно, как реагировал бы Сталин, узнав, что Рузвельт собирается к нему в гости? И как реагировал бы, узнав из самых достоверных источников, что поездка в Россию была мечтой президента США еще с начала тридцатых годов?

Пройдет время, и Фрэнсис Перкинс, бессменный министр труда в рузвельтовской администрации, вспомнит в своей книге "Рузвельт, которого я знала", что президент как-то раз сказал ей:

- Хотел бы я разобраться в русских, Фрэнсис. Попробуй выяснить, что ими движет.

- Вы это серьезно? - спросила она.

- Да. Постарайся разузнать все, что можешь, и время от времени рассказывай мне. Они мне нравятся, и я хочу их понять.

В 1933 году президент пригласил в Белый дом полковника Хью Купера. Его рассказ о работе на Днепрострое произвел на Рузвельта огромное впечатление.

Президент расспрашивал людей, побывавших в Советском Союзе, о народностях, населяющих эту огромную страну, о ее экономической системе, о программе народного образования. Рассказ американского бизнесмена Дональда Нельсона о посещении узбекской оперы привел Рузвельта в восторг.

Как-то раз Фрэнсис Перкинс докладывала Рузвельту о своей беседе с одним американцем, долго жившим в России.

- Я спросила его: что движет русскими? Он ответил: "Желание выполнить волю божью".

Перкинс рассмеялась и сказала, что ее собеседник путает дореволюционных, глубоко религиозных русских с современными. Но тот американец стоял на своем...

Что сказал Рузвельт, узнав об этой беседе?

- Выполняют ли они волю божью или свою собственную, но они действительно хотят делать то, что хорошо для их общества, вместо того чтобы заботиться о себе. - И добавил: - Мы же заботимся о себе, а о благополучии общества думаем во вторую очередь...

Симпатизировал ли президент социальному строю новой России - строю, о котором имел весьма смутное представление? Нет, конечно нет. Но он стремился понять его, стремился понять русских.

"Россия... - мысленно произнес Рузвельт, - Россия... Если бы я знал ее лучше!.."

предыдущая главасодержаниеследующая глава








© USA-HISTORY.RU, 2001-2020
При использовании материалов сайта активная ссылка обязательна:
http://usa-history.ru/ 'История США'

Рейтинг@Mail.ru