НОВОСТИ   БИБЛИОТЕКА   ИСТОРИЯ    КАРТЫ США    КАРТА САЙТА   О САЙТЕ  










предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава двадцать первая. Приглашение в Кореиз

...И снова перед глазами Рузвельта встал зал Коференции. Большая комната, потолок, украшенный гипсовыми восьмиугольниками. Круглый стол, покрытый белой скатертью, на нем три флажка - американский, советский и английский. Вокруг стола семнадцать деревянных стульев с прямыми высокими спинками. За ними другие стулья, поменьше, для помощников глав делегаций и экспертов. Огромный камин с пылающими в нем поленьями...

Когда все расселись за столом, Сталин сказал:

- Я полагаю, что мы попросим президента Рузвельта открыть нашу Конференцию...

"Что ж, счастливое начало!" - подумал Рузвельт, А вслух произнес:

- Джентльмены! Ни какими-либо законами, ни самой Историей не предусмотрено, что наши встречи должен открывать именно я. То, что я открыл Тегеранскую конференцию, было чистой случайностью. Тем не менее я считаю для себя большой честью открыть нынешнее совещание. Я хочу начать его словами искренней благодарности за оказанное мне гостеприимство. Оно превосходит все возможные ожидания. Мы уже многого достигли, джентльмены. Мы научились хорошо понимать друг друга, но главное заключается в том, что это взаимопонимание растет. Все мы хотим скорейшего окончания войны и наступления прочного мира. Вдохновленные именно этими желаниями, мы начинаем свои беседы. И еще. Я призываю вас к искренности. Опыт показывает, что откровенность позволяет быстрее достигать верных решений...

И, неотрывно глядя на внимательно слушавшего его Сталина, Рузвельт закончил свое выступление просьбой, чтобы американскую и английскую делегации ознакомили с положением дел на советско-германском фронте.

Сталин тотчас же сказал:

- Я думаю, что доклад о военном положении сможет сделать начальник нашего Генерального штаба генерал армии Антонов. Одну минуту... сейчас сюда принесут карты, чтобы вам легче было ориентироваться.

Три советских офицера внесли в зал рулоны карт и расстелили их на столе.

Высокий моложавый генерал с длинной деревянной указкой в руках подошел к столу и начал говорить.

В январе советские войска перешли в наступление на фронте протяжением в семьсот километров, от реки Неман до Карпат, и разгромили сорок пять немецких дивизий. В результате немцы потеряли убитыми около трехсот тысяч человек и пленными около ста тысяч.

Докладывая, Антонов время от времени протягивал указку к одной из трех карт, показывал направления главных ударов, линии обороны немцев...

Да, сейчас Рузвельт не мог восстановить в памяти все, что сказал Антонов. Но хорошо помнил, какое сильное впечатление произвела на него откровенность, с которой русский генерал говорил о положении на фронте, о стратегических и тактических замыслах командования Красной Армии. Он как бы отвечал на призыв президента к искренности и откровенности.

Время от времени Рузвельт переводил взгляд на Черчилля, пытаясь определить, как тот относится к докладу, но английский премьер, зажав в углу рта дымящуюся сигару, неотрывно смотрел на карты, внимательно следя за каждым движением указки.

"Что ж, - подумал президент, - Уинни всегда считал себя знатоком в военных делах..."

Когда Антонов кончил доклад, советский офицер, сидевший за отдельным столиком, взял папку, раскрыл ее и, подойдя к круглому столу, положил сначала перед Рузвельтом, а затем перед Черчиллем листки с английским текстом, напечатанным на машинке.

- Это в письменном виде то, что доложил нам сейчас начальник Генерального штаба, - пояснил Сталин. - Вы сможете прочитать, когда у вас будет время. А пока... нет ли вопросов?

Рузвельт хранил молчание. Он был под впечатлением того, что услышал, в его воображении вставали грандиозные битвы, о которых только что сухим, лаконичным языком военного доложил генерал. Президенту казалось, что он слышит грохот орудий и гудение авиационных моторов, видит огни пожарищ. Он не спрашивал, какой ценой досталось русским наступление со скоростью до тридцати километров в сутки - наступление, в результате которого Красная Армия форсировала Одер, окружила и уничтожила крупные группировки противника. Не спрашивал, потому что понимал: жертвы принесены огромные, и на фоне этих жертв военные успехи американских и английских войск кажутся ничтожными.

Зато Черчилль не заставил себя ждать. Едва Сталин Умолк, он стал бомбардировать русских вопросами. Он хотел знать, сколько времени, по мнению Сталина, потребуется немцам, чтобы перебросить из Италии восемь Дивизий на советский фронт. Что надо сделать, чтобы предотвратить такую переброску? Следует ли направить часть союзных войск через Люблянский проход на соединение с Красной Армией? Сколько времени для этого потребуется, и не слишком ли поздно предпринимать такую операцию? И он тут же предложил, чтобы эти вопросы обсудили присутствующие в Ялте начальники штабов.

Рузвельт с раздражением подумал, что предложение Черчилля делает излишним обсуждение этих вопросов на заседании, но все же сказал, что поддерживает премьер-министра. И добавил, что сейчас, когда расстояние между войсками союзников уменьшается с каждым днем, тесный контакт между их штабами представляется особенно важным.

- Это правильно, - подал короткую реплику Сталин.

...Что обсуждали еще?

О, многое! Генерал Маршалл сделал обзор военных действий английских и американских войск. Затем Сталин четко определил, какими именно действиями и на каких направлениях союзные войска могли бы помочь Красной Армии в ее продвижении на запад. И тут же задал вопрос:

- Какие пожелания в отношении действий советских войск имеются у союзников?

В ответ Черчилль неожиданно разразился комплиментами по адресу Красной Армии, выразил восхищение ее мощью. У Рузвельта было впечатление, что поток безудержных похвал слегка покоробил Сталина.

- Это не пожелание, - сухо заметил советский маршал.

Потом, слегка сощурившись, сказал, что зимнее наступление Красной Армии, за которое Черчилль так благодарен, не было предусмотрено во время тегеранских переговоров.

- Мы рассматриваем его как выполнение товарищеского долга перед союзниками... Мне бы хотелось, чтобы деятели союзных держав учли, что советские люди не только выполняют свои обязательства, но и готовы по мере возможности выполнять свой моральный долг...

Он напомнил о послании Черчилля, в котором тот спрашивал, не сочтут ли русские возможным в течение января перейти в наступление.

- Я понял тогда, - сказал Сталин, - что ни Черчилль, ни Рузвельт не просили меня прямо о наступлении, и мы оценили эту деликатность. Но советские руководители, наше военное командование видели, что для союзников такое наступление необходимо. Поэтому мы и начали его. И гораздо раньше намеченных нами сроков.

...Да, русские выполняют свой моральный долг.

Это был уже не первый день Конференции. В девять вечера Сталин устраивал прием в честь Рузвельта и Черчилля. Президенту предстояло поехать в Кореиз, где на высоком холме располагалась вилла советской делегации.

Рузвельт не любил поздних обедов - после них ему плохо спалось. Но сегодня настроение у него было приподнятое, даже радостное: после окончания пленарного заседания советский офицер передал ему записку, напечатанную на машинке. Сталин приглашал президента приехать в Кореиз к восьми вечера, чтобы до приема "поговорить о дальневосточных делах".

Прочитав английский текст приглашения, Рузвельт подумал, что, собственно говоря, ничто не мешало Сталину обсудить с ним "дальневосточные дела" во время первой же встречи в Ливадии, но эта записка положила конец тягостному ожиданию, в котором находился президент. "Слава богу!" - мысленно произнес он.

Но тут же в его душу закралось сомнение: "А почему я так уверен, что слова "поговорить о дальневосточных делах" свидетельствуют о готовности Сталина подтвердить свое тегеранское обещание? Может быть, маршал сообщит, что он передумал? Может быть, скажет, что его страна истощена, войска измотаны, и сразу же после четырехлетней войны начинать новую Россия просто не в состоянии?"

Майк Рилли сказал, что надо выехать без двадцати восемь, чтобы прибыть в Кореиз в назначенное время.

Приняв ванну и переодевшись, Рузвельт взглянул на часы: до отъезда оставалось еще сорок минут. Он попросил Приттимана отвезти его в комнату Гопкинса.

Ближайший друг и советник президента, как и остальные члены американской делегации, размещался на втором этаже и, за исключением президента, был чуть ли не единственным американцем, занимавшим отдельную комнату. Американская "команда" была столь велика, что даже генералам, не говоря уже о советниках, экспертах и помощниках членов делегации, пришлось разместиться по двое и по трое.

Гопкинсу предоставили отдельную комнату не только из-за особых его отношений с президентом. Все знали, что он тяжело болен.

Большую часть времени Гарри проводил в постели. Ценой неимоверных усилий он спускался вниз только для того, чтобы принять участие в очередном заседании.

И вот в его комнате появился президент в сопровождении Майка Рилли и Приттимана. Гопкинс выглядел хуже, чем когда-либо. Он так отощал, что весил, наверное, не больше, чем пятнадцатилетний подросток. Цвет его лица приобрел землистый оттенок.

Рилли и Приттиман усадили Рузвельта в кресло рядом с постелью и вышли из комнаты. Гопкинс с трудом повернулся к президенту и чуть улыбнулся - единственный знак приветствия, на который он, изнемогший после очередного заседания, был способен.

- Что, Гарри, плохо? - участливо спросил Рузвельт.

- Все отлично, - ответил Гопкинс, но от внимания президента не ускользнула гримаса боли, исказившая лицо его друга.

- Прислать Росса Макинтайра?..

- Не надо! Он умеет лечить только президентов, - пробормотал Гопкинс. И, немного помолчав, добавил: - Я принял лошадиную дозу снотворного. Высплюсь, и все будет в полном порядке.

- Мне не хотелось бы тебя тревожить, - несколько виноватым тоном произнес президент. - Но речь идет о деле чрезвычайной важности. Вот, читай...

И он протянул Гопкинсу записку, полученную от Сталина. У него сжалось сердце, когда он увидел, как дрожат пальцы Гопкинса. Тоненькие, как прутики, пальцы...

- Как ты думаешь, Гарри, что он мне скажет? - нервно спросил президент. - "Да" или "нет"?

- Полагаю, что "да", - неожиданно окрепшим голосом ответил Гопкинс.

- Но почему же он не сказал об этом за столом Конференции, как это было в Тегеране?

- Извините, господин президент, но ведь "Тегеран" состоялся, когда война была еще в самом разгаре. И, по существу говоря, любое обещание, выполнение которого ставилось в зависимость от победы, звучало бы всего лишь как благое пожелание. А теперь... Но нельзя упускать из виду, что Россия и Япония по-прежнему поддерживают дипломатические отношения. И вопрос о вступлении Советов в новую войну приобретает сейчас совершенно иной характер.

- Ты думаешь, тегеранское обещание Сталина не было зафиксировано только потому, что он боялся, как бы Япония, узнав о его намерениях, не начала войну первой?

- И вела бы войну на два фронта? Трудно себе представить. И все же некоторые опасения у Сталина, несомненно, были. Россия находилась в то время в тяжелом положении... Но теперь, накануне полного разгрома Германии, Сталин может повторить свое обещание уже в письменном виде. Само собой разумеется, он потребует, чтобы это не стало достоянием гласности.

- Ты думаешь, он все еще боится Японии?

- Слово "бояться" едва ли применимо к Сталину. Тем не менее у него есть кое-какие основания для опасений. В свое время Япония отторгла у России значительную территорию. Я уже не говорю о том, что Хасан и Халхин-Гол для русских не пустой звук,

- Значит, по-твоему, Сталин может опять ограничиться неопределенным обещанием?

- Нет. Для этого он не стал бы вас приглашать. Я уверен, что на этот раз обещание будет твердым и конкретным.

- Почему ты в этом так уверен?

Гопкинс с усилием улыбнулся.

- Потому, что у Сталина есть... своего рода "конек", - сказал он.

- Какой еще "конек"? - недоуменно спросил Рузвельт.

- Держать слово. Странный "конек" в наши дни, мистер президент, не так ли?.. Когда вам надо быть в Кореизе? К восьми? Ждать осталось недолго.

- Наверное, дядя Джо сидит сейчас и подсчитывает, что можно содрать с нас в обмен на помощь, - задумчиво произнес Рузвельт.

В это время в большой, скромно обставленной комнате кореизской виллы близилась к концу очередная "планерка" советской делегации.

В середине комнаты, на стенах которой кое-где топорщились недавно наклеенные светло-желтые обои, стоял длинный стол. На нем были расставлены треугольниками бутылки с боржомом и нарзаном, возле них - стаканы, тут же открытые коробки папирос "Казбек", "Беломор" и "Герцеговина флор". На двух тарелках - по оба конца стола - возвышались горки бутербродов с колбасой и сыром.

Молотов, Громыко, Вышинский, Майский, советский посол в Англии Гусев и генерал армии Антонов сидели на стульях вдоль стены.

Вокруг стола своей обычной медленно-плавной походкой ходил, глядя себе под ноги, Сталин. Царило полное молчание. Казалось, все чего-то ждут.

Сталин остановился, взял папиросу из зеленой коробки "Герцеговина флор", но не закурил, а зажал ее между большим и указательным пальцами.

Потом сказал:

- Я полагаю, что наши совещания дешево обходятся Советской власти. Никто ничего не ест и не курит.

- Мы берем пример с вас, товарищ Сталин, - с несколько натянутой улыбкой произнес Вышинский.

- После войны я вообще брошу курить, - не поднимая головы, ответил Сталин. Потом сломал зажатую в пальцах папиросу и раскрошил ее над пепельницей.

- Итак, нам предстоит решить многие вопросы, - медленно проговорил он. - Да, многие вопросы, хотя союзники все еще пытаются играть в кошки-мышки. Они никак не возьмут в толк, что мышек здесь нет... Однако, - он взглянул на круглые настенные часы, - время не ждет. Подведем некоторые итоги и наметим перспективы. Мы уже договорились, что пойдем на уступки в вопросе о норме представительства для Советского Союза в Организации Объединенных Наций. Но будем категорически настаивать на том, чтобы во всех конфликтных ситуациях великая держава, непосредственно затронутая конфликтом, принимала участие в голосовании в Совете Безопасности. Верно?

Все молча наклонили головы.

- Что касается Польши, то ни на какие уступки мы не пойдем, - продолжал Сталин, - это ясно. Но стычек нам не избежать. Черчилль костьми ляжет за своих лондонских выкормышей. Впрочем, мяса у него в изобилии, а костей не так уж много.

Сталин сделал паузу, взял новую папиросу, на этот раз зажег ее, глубоко затянулся и, выпустив облачко дыма, сказал:

- Поговорим немного о наших доблестных союзниках. - Слово "доблестных" он произнес с нажимом и расстановкой. - Черчилль мне знаком давно. Я вижу его насквозь. Иногда он представляется мне в образе Сизифа империализма. Он пытается вкатить в гору сорвавшийся валун - британский империализм. А валун катится назад, прямо на него. Опасное предприятие!

Сталин снова затянулся и взглянул на Гусева.

- В Лондоне, говорят, есть музей мадам...

- ...Мадам Тюссо, товарищ Сталин! - торопливо проговорил посол.

- Вот-вот, Тюссо. Говорят, там собраны восковые фигуры разных знаменитостей - от королей и полководцев до убийц и грабителей. Я думаю, когда пробьет час Черчилля и он переселится в ад, его восковую копию установят где-то между полководцами и грабителями восемнадцатого века. Но вот Рузвельт... - тут Сталин слегка развел руками, - его я до конца не понимаю. Само собой разумеется, что он империалист. Но между ним и империалистом Черчиллем есть все же большая разница... Ответьте мне на такой вопрос, товарищ Громыко: как относятся к Рузвельту в самой Америке? Сидите, пожалуйста, - добавил он.

- Это непростой вопрос, товарищ Сталин, - тихо ответил Громыко.

- Простые вопросы мы здесь не обсуждаем. Вы уже успели хорошо ознакомиться с политической жизнью Америки. Мне лично она представляется... я бы сказал, своего рода калейдоскопом. Казалось бы, те же элементы, что и в любой капиталистической стране, но они окрашены в более кричащие тона. Не просто лживая демократия, а, я бы сказал, истерически лживая. Словно она сидит перед судом народов и, защищаясь от обвинений, истошно прославляет себя. - Сталин сделал паузу, пару раз затянулся и продолжал: - И вот на фоне этого политического калейдоскопа - Рузвельт. Взглянем на него, как говорится, с одной стороны и с другой стороны. С одной - он обманывал нас со вторым фронтом. Бывало, затягивал поставки по ленд-лизу. Не раз поддерживал Черчилля в его самых немыслимых требованиях. С другой стороны, он же одергивал Черчилля. Как вы помните, в Тегеране дело доходило до схваток между ними... Непростая фигура... Есть люди, которые, считая себя марксистами, решают все вопросы по принципу: белое - черное. Может быть, эти люди и читали Маркса, но не поняли диалектики... Как же относятся к Рузвельту в самой Америке, товарищ Громыко?

- Если отвечать коротко, товарищ Сталин, то среди большинства американцев он пользуется уважением и доверием. Хотя и с известными оговорками.

- Каких американцев? Представителей каких кругов? И капиталистических, и рабочих?

- Сказав об оговорках, я хотел подчеркнуть, что и внутри этих кругов есть люди, которые относятся к Рузвельту по-разному.

- Поясните! - нетерпеливо произнес Сталин.

- Во время последнего кризиса, товарищ Сталин, американский рабочий класс почти вплотную подошел к революционной черте. Став президентом, Рузвельт много сделал для спасения американского капитализма.

- И капиталисты благодарны ему за это, верно?

- Не все. Есть буржуазные круги, которые смертельно его ненавидят за попытки государственного вмешательства в их дела, за то, что он урезал их прибыли.

- Понятно... А рабочий класс, профсоюзы?

- Единого отношения к Рузвельту нет и в этих кругах... В их отношении к президенту тоже отражаются противоречия...

- Чьи?

- И американского общества, и, конечно, личности самого Рузвельта.

- Однако его в четвертый раз избрали президентом. Как вы это объясняете?

- Видите ли, товарищ Сталин, - как бы размышляя вслух, медленно произнес Громыко, - когда перелистываешь американские газеты за предвоенные годы, создается впечатление, что нет в Америке человека, на которого нападали бы больше, чем на Рузвельта. Я уже сказал, чем недовольны капиталисты. Чем же недовольны рабочие? Смягчив крайние проявления кризиса, Рузвельт отнюдь не уничтожил безработицу...

- Но я спросил: почему же тогда за него в четвертый раз голосовали миллионы людей?-повторил Сталин.

- Рузвельт признал Советскую Россию. Рабочие благодарны ему за это из чувства интернациональной солидарности, Капиталисты - за то, что он открыл перед ними новые необозримые рынки... Наконец, Рузвельт присоединился к антифашистской коалиции, и это одобряют умные капиталисты. А о рабочих и говорить не приходится! Таким образом, для миллионов американцев нынешний президент ассоциируется с идеей мира.

- Хорошо, ваша точка зрения мне ясна, - сказал Сталин. - Теперь еще один вопрос... В душе Черчилля, хоть она и черным-черна, можно явственно разглядеть неугасающее стремление Британии к мировому господству. Не считаете ли вы, что и Рузвельт претендует на нечто подобное?

- Я не сомневаюсь, что Рузвельт верит в какое-то особое предназначение Америки. Но эту "миссию" он намерен осуществлять не огнем и мечом, а с помощью политических хитросплетений и экономических рычагов... Извините, товарищ Сталин, если я недостаточно четко ответил на ваш вопрос.

- Да нет, все ясно. Я согласен с вами. Но, в отличие от вас, я не дипломат, и поэтому сформулирую свою мысль проще. Принято говорить: что черный, что белый черт - один черт... Но я, за неимением другой возможности, все же выбрал бы белого.

Сталин погасил папиросу о дно пепельницы и, немного помолчав, спросил:

- Как вы считаете, можно ли назвать Рузвельта порядочным человеком?

- В общежитейском смысле этого слова можно, - ответил Громыко. - Но у Рузвельта, если хотите, своего рода раздвоение личности. Класс, которому он служит, то и дело толкает его на поступки, которые в какой-то степени противоречат складу его ума, его характеру, симпатиям и антипатиям. И в этом его трагедия... Может быть, я придаю чрезмерное значение психологическим тонкостям?

- Возможно, хотя стремление разобраться в проблеме и с политической, и с психологической точки зрения, так сказать, "изнутри", - это обязанность, это долг посла... Хорошо! - сказал Сталин. - Сейчас семь сорок пять. Через пятнадцать минут сюда приедет Рузвельт. Я пригласил его, чтобы окончательно уладить дальневосточный вопрос. Решение мы уже приняли, вы это знаете. Товарищ Антонов, когда мы можем приступить к переброске двадцати - двадцати пяти дивизий в Приморье?..

предыдущая главасодержаниеследующая глава








© USA-HISTORY.RU, 2001-2020
При использовании материалов сайта активная ссылка обязательна:
http://usa-history.ru/ 'История США'

Рейтинг@Mail.ru